Жизненные истории

Молоко кончилось. Я узнала об этом в 12 ночи, когда Мишка проснулся и захотел кашу. Именно кашу. Именно сейчас. В двенадцать ночи. — Мама, ка-а-ашу... Открыла холодильник. Пусто. То есть не пусто — там сиротливо стояли кетчуп, три яйца и баночка горчицы. Но молока — ноль. Накинула куртку поверх халата с уточками. Сунула ноги в кроссовки. В зеркало решила не смотреть — что там увидишь хорошего в час ночи. Магазин «Продукты 24» горел неоном в конце улицы как маяк для таких же потерянных душ. Зашла...

Серёга набрал Димона в пятницу, ровно в шесть вечера. — Ты готов? — К чему? — голос Димона звучал как человек, которого только что разбудили. — Рыбалка! Михалыч нашёл место. Говорит — огонь. Дед его там щуку на пятнадцать кило брал. В трубке повисла пауза. Потом вздох. Потом ещё один вздох — глубже. — Серёга. Дед Михалыча умер в восемьдесят третьем году. — Ну и что? Щука-то осталась. Через час старенькая «Нива» Серёги была забита под завязку. Удочки — новенькие, с распродажи — торчали из окна...

Вера Сергеевна проснулась рано — привычка, которая осталась ещё с тех времён, когда муж был рядом. Три года назад он ушёл, но тело всё ещё просыпалось в шесть, ожидая звука его шагов на кухне. Седьмое января. Рождество. За окном падал снег — крупный, праздничный, как в детстве. В гостиной ждала ёлка, которую она поставила вчера с сыном. Костя приехал на праздники, как всегда. Единственный, кто приезжал. Вера накинула халат и прошла в гостиную. Квартира пахла хвоёй и мандаринами. На ёлке не хватало верхушки — она оставила это напоследок...

«Дожить бы до конца праздников», — думала Марина, выгружая из багажника очередную сумку. Второе января. Дача. Минус двадцать пять. И вся её любимая семья — в полном составе. — Мам, тут интернет вообще есть? — Настя стояла посреди двора с телефоном, задрав его к небу, как шаман. — В доме ловит. Иногда. — Иногда — это не интернет, это издевательство. Костя молча прошёл мимо, наушники в ушах, взгляд в пустоту. Семнадцать лет. Марина уже забыла, когда он последний раз говорил ей что-то, кроме «угу» и «норм»...

Потолок чужой. Люстра — тоже. Хрустальная, советская, с одной перегоревшей лампочкой. Нина Сергеевна открыла глаза и тут же пожалела об этом. Голова раскалывалась так, будто кто-то забивал в неё гвозди — методично, со знанием дела. Во рту было сухо и кисло одновременно. Она попыталась сесть. Получилось с третьего раза. Диван. Она лежала на чьём-то диване. Узкий, продавленный, с вязаным пледом в бежево-коричневую полоску. Подушка — маленькая, жёсткая, пахнущая лавандой. «Где я?» — первая мысль...

Три года. Три года она пыталась понять, что не так. Катя отложила телефон и уставилась в окно. За стеклом серел ноябрьский двор — лужи, голые деревья, детская площадка без детей. Дима ушёл на работу час назад, поцеловал в макушку, как всегда. Как всегда — не заметил, что она плакала ночью. Свекровь. Лидия Сергеевна. Мама Димы. Катя прокручивала в голове вчерашний семейный обед. Как свекровь молча ставила тарелки. Как отвечала односложно. Как ни разу не посмотрела ей в глаза. — Ты преувеличиваешь, — сказал Дима, когда она пожаловалась...