Приехала в Москву поступать на артистку из Саратова

(Второй тур. Третий тур. Бесконечные коридоры, ожидание, холодный пот) Второй тур оказался сложным. Танцы. Пластика. Этюды на заданную тему. Катя, никогда не занимавшаяся хореографией профессионально, чувствовала себя неуклюжим медвежонком рядом с выпускницами московских театральных студий. Пластика – ее слабое место. Она падала, сбивалась, но поднималась снова, глотая слезы. Миша был рядом – крепкая рука под локоть, шутка в нужный момент, шепот: «Дыши, Саратов. Ты же артистка, помнишь?» Его собственная...

(Общежитие, предрассветный час перед первым туром) Катя не спала. Слова Маргариты Львовны – «артисты», «выстрадать», «мясорубка» – гудели в висках. Она ворочалась на скрипучей койке, слушая, как Карина из Нижнего храпела за ширмой, а Лена из Твери тихо всхлипывала во сне. Страх сжимал горло ледяными пальцами. Ехать домой? В Саратов? В бухгалтеры? Всплыло лицо мамы, усталое, но полное слепой веры: «Ты же у нас самая талантливая!» – Не могу, – прошептала Катя в темноту. – Не могу сдаться. Она встала, на цыпочках пробралась в общий туалет на этаже...

(Поезд Саратов-Москва, плацкарт, раннее утро) – Кать, вставай! Москва! – Тряска за плечо. – Смотри, вон купола! – Голос соседки по купе, тети Люды, срывался от волнения. – Вон вокзал! Киевский! Катя оторвала лицо от жесткой подушки, пропахшей пылью. Сердце колотилось, как пойманная птица. За окном мелькали серые стены, грязные крыши, бесконечные провода. Москва. Не парадная открытка, а огромный, дымящийся, гудящий организм. Она прижала ладони к холодному стеклу. – Спасибо, тетя Люда. Доехали. – Доехали-то доехали, а дальше-то что? – Тетя Люда суетливо собирала свои узелки...