Дом, который нельзя оставить

Утро пришло серым и холодным. В доме ещё спали французские солдаты, но Елизавета уже стояла у окна в комнате Сони и смотрела на сад. Ночью ударил первый мороз. На траве лежал белый налёт, лужи у дорожек покрылись тонким льдом, а голые ветви яблонь темнели на светлеющем небе. Соня спала спокойнее, чем в последние дни. Лекарство, принесённое Машей, помогло: жар ещё не ушёл, но дыхание стало ровнее. Авдотья сидела у кровати, кутаясь в старую шаль. — Фёдор Гаврилыч приходил, — прошептала она. — Просил вас сразу спуститься...

Ночь тянулась мучительно долго. Французские солдаты прочёсывали сад до самого рассвета. Их фонари мелькали между яблонями, отражались в мокрых дорожках, выхватывали из темноты кусты сирени, старую оранжерею, покосившуюся беседку. Несколько раз Елизавета слышала крики у оврага и вздрагивала, думая, что Машу нашли. Но к утру солдаты вернулись ни с чем. Капитан Леруа стоял на крыльце, усталый и мрачный. Один из сержантов что-то докладывал ему по-французски, показывая на лес за садом. Елизавета не понимала всех слов, но уловила главное: следы вели к ручью, а дальше исчезали в размокшей земле...

Маша пришла в библиотеку через несколько минут. Ей было семнадцать лет, но в последнее время она казалась старше: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, руки, красные от холодной воды и бесконечной работы на кухне. Она служила в усадьбе с детства — её мать была прачкой у Воронцовых, а после её смерти Елизавета настояла, чтобы девочку оставили в доме. — Вы звали, барышня? — спросила Маша. Елизавета закрыла дверь и быстро пересказала ей подслушанный разговор. Девушка слушала, не перебивая, только всё сильнее сжимала край передника...

Утро в усадьбе началось не с привычного звона посуды на кухне и не с голосов дворовых за окном. Елизавету разбудил тяжёлый стук сапог в коридоре. Кто-то громко смеялся за дверью, кто-то на ломаном русском требовал воды. Из гостиной доносился запах табака, вина и мокрой шерсти. Она несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. Потом вспомнила вечер, французского капитана, чужих солдат в доме — и встала. Соня металась в жару. Щёки девочки горели, губы пересохли. Елизавета сменила влажную повязку на её лбу, дала несколько глотков воды и тихо позвала Авдотью...

Дождь начался ещё ночью и к утру превратил дорогу к кладбищу в вязкую чёрную жижу. Колёса телеги глубоко проваливались в землю, лошади тяжело тянули упряжь, а с голых ветвей старых лип непрерывно падали холодные капли. Елизавета Воронцова шла за гробом отца, не замечая ни дождя, ни ветра. На ней было простое тёмное платье, накинутый поверх него шерстяной плащ и чёрный платок, давно промокший и прилипший к волосам. Возле могилы собрались немногие: старый управляющий Фёдор Гаврилыч, дворовые люди, несколько крестьян из ближайших изб и священник отец Алексий...