Премиум

Монотонность ночной трассы выматывает хуже тяжелой физической работы. Это знает любой, кто хоть раз гнал пустую «Газель» через полстраны в ноябре. Стеклоочистители с мерзким скрипом размазывали по лобовому стеклу ледяную морось. В свете фар то и дело мелькали голые, похожие на обглоданные кости, стволы берез и стоящий плотной стеной ельник. Радио давно сдалось, выдавая лишь глухое шипение эфира, так что в кабине царила давящая тишина, которая бывает только в третьем часу ночи где-то на границе Карелии и Ленинградской области...

Холод. Городские думают, что холод — это когда у тебя краснеет нос, пока ты ждешь такси. Или когда забыл перчатки, а надо почистить машину от снега. Я тоже так думал. До того дня. Настоящий холод не кусает. Он просто берёт тебя за горло и медленно, методично выдавливает из тебя жизнь. Моя новенькая, сверкающая синим металлом и черным пластиком «Ямаха» сдохла где-то между распадком и старой лесовозной просекой. Просто чихнула пару раз, выплюнула облачко сизого дыма и заглохла намертво. Вокруг бескрайняя, глухая сибирская тайга...

— Главное правило здешних мест, ребятки, — Вадим нарочито кряхтящим дедовским голосом передразнил соседа, у которого мы снимали дачу на выходные. — В ведьмин час далеко не суйся. А уж если поперся, следи, чтоб крест на колокольне было видать! — И что будет, если не видать? — хмыкнул Макс, крутя педали своего велосипеда. — Нас сожрут упыри? Или интернет закончится? Хотя тут его и так нет. — Понятия не имею, — Вадим вернулся к своему нормальному голосу. — Дед сказал это с таким лицом, будто отправлял нас во Вьетнам, а не на велопрогулку за реку...

В тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году я верил лишь в то, что поддавалось взвешиванию, измерению и препарированию. Будучи студентом третьего курса медицинского факультета в Дерпте, я проводил дни в пропахших формалином и карболкой залах анатомического театра. Человеческое тело казалось мне сложным, но вполне познаваемым механизмом, а мир — набором физических и химических реакций. Мистика, религия и народные суеверия вызывали у меня лишь снисходительную улыбку. Я был молод, по-своему высокомерен и абсолютно уверен в торжестве эмпирической науки...

Виктор ненавидел ночные смены. Особенно здесь, на объекте «Кольцо-3», где само понятие ночи было весьма условным. Под двумя километрами скального грунта и бетона всегда царила одинаковая, густая темень, которую разгоняли лишь ряды желтоватых промышленных ламп. Он устало потер переносицу и сделал большой глоток остывшего кофе из видавшего виды термоса. — Опять насосная барахлит? — хрипло спросил он, глядя на диспетчера. Петрович кивнул, не отрывая взгляда от пульта с мигающими тумблерами. — Она самая, Вить...

— Спрячь это. Немедленно в рюкзак убери, или я сейчас молотком их в пыль раскрошу! Степан навис надо мной, как скала. Огромный, пропахший сигаретами и каменной пылью, он тяжело дышал. Его глаза, обычно тусклые, сейчас словно светились изнутри каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. — Стёп, ты чего? — я инстинктивно прикрыл рукой выложенные на верстак фигурки. Три куска змеевика, искусно, но жутковато вырезанные. Не люди, не звери — что-то среднее, многоногое, с плоскими мордами. — Это же просто...