Двести четырнадцатый

– Ты мне, Никитина, про покойников не начинай. Ты мне скажи, когда будет участок. Начальник управления – тот самый, чьей рукой был подписан сентябрьский приказ об её отстранении, – человек немолодой, грузный, с одышкой, и разбор он вёл у себя в кабинете стоя, у окна, потому что сидеть ему было тяжело. А на столе перед ним лежала докладная, лежало решение исполкома и лежал акт от тридцатого сентября шестьдесят четвёртого года – тот самый, с лиловой печатью, подшитый теперь к делу. – Земляное полотно доделаем к концу ноября, основание – в первых числах декабря, – сказала Нина...

– Ты, Нина, штыковые-то лопаты убери. Тут подборной надоть работать, а больше руками… Штыком мы с тобой дел наделаем. Панкратыч приехал на откос раньше всех, ещё затемно, и к тому часу, как подошли люди, у него уже были вбиты колышки по верху выреза и натянут шнур. Лопаты он привёз в мешке на багажнике, свои, из дому, – четыре подборных да одну садовую, маленькую. Работать начали в понедельник, двадцать четвёртого сентября. Народу вышло больше, чем Нина ждала: кроме своих, дорожных, приехали гнилушинские...

– Милая, ты нас-то пустишь? Мы не скандалить приехали, мы на своих поглядеть. Говорила это женщина из Кузнецовки, невысокая, в пальто с плюшевым воротником, а говорила она девушке в приёмной, и та не знала, что и отвечать: в списке у неё стояло шесть человек, а в коридоре сидело четырнадцать. Съехались гнилушинские с утра, на молоковозе да на попутных, – те, что разъехались отсюда ещё при Хрущёве, а теперь были собраны Анной Тимофеевной за неделю по деревням и по райцентру. Сидели вдоль стены на...

– Наряд я не выпишу. И тот, что лежит с четверга, сниму. Сказано это было в семь утра, в вагончике, при Лёне и при Митриче, и бумагу Нина нарочно положила на середину стола, чтоб оба видели. За окошком стояла ещё синева, от печки несло горелой соляркой, на подоконнике с ночи остыл чайник. Лёня грел ладони о кружку и глядел то на бумагу, то на неё. – Так он же подписанный, Нина Николаевна… Его начальник участка вчера при всех поминал. – Моя там подпись, Лёня, – ответила она. – Мне её и снимать. Карандаш-то у неё был химический, и она послюнила его, как делала всегда, когда писала не для себя...

– Нина Николаевна! Тут он! Живой! Генка орал с обочины, задрав голову к вагончику, и махал кому-то невидимому вниз, под насыпь. Вышел он до света покурить на крыльцо, спустился к плите по привычке, потому что туда за эти дни ходили все, кому не сиделось, – и споткнулся о сапог. Сапог лежал на обочине, один, голенищем к дороге. А в трёх шагах, в кювете, на палой траве спал Слава: в рубахе, без ватника, подложив под щёку ладонь. От яблонь, где ночью осталась машина, досюда было в гору с километр – это потом прикинул по плану Сергей Ильич...

Начало рассказа – Машина ваша! – закричал снизу пастух, ещё не добежав до плиты. – У яблонь стоит, за старым съездом! Мотор работает, а в кабине-то никого! Он гнал стадо к реке, увидел её с тропы, бежал в гору в резиновых сапогах, красный, всё показывал рукой туда, вниз, за насыпь, где в излучине доживали свой век одичавшие яблони – всё, что осталось от Гнилуш. Было это в субботу, пятнадцатого сентября, часу в шестом утра. В семьдесят девятом осень стояла сухая, тёплая, а над рекой в тот час ещё держался ночной туман, и снизу, от переката, слышно было воду...