Мои лучшие рассказы

Стена между их комнатами была такая тонкая, что Нюра слышала, как Клава за ней вздыхает. Двадцать два года слышала. И привыкла к этим вздохам, как к своим собственным. А потом перестала слышать. Нарочно. Это случилось в феврале, когда снег лежал по колено. От остановки до их деревянного барака на улице Железнодорожной надо было идти минут семь, а в метель — все пятнадцать. Нюра возвращалась со второй смены, с катушечного завода, где намотала за день столько километров нити, что казалось, ею можно было обмотать весь город...

Приехали в пятницу вечером, каждый своим автобусом, и сошлись у калитки почти одновременно, как будто мать и мёртвая всех рассчитала. Валентина была первой. Она стояла с двумя сумками у забора, в сером плаще, уже немного поношенном, и смотрела на дом так, как смотрят на человека, которого давно не видели и теперь не знают, здороваться или нет. Дом был крепкий, пятистенный, с резными наличниками, покрашенными когда-то в синее, а теперь облупившимися до серого дерева. Яблоня у крыльца стояла в первых листьях...

Сумку тётя Паша надевала через плечо ещё затемно, пока петух у Силантьевых только прочищал горло. Привычка старая, нехорошая: если выходить засветло, люди видят, с чем идёшь. А так, в сумерках, сумка как сумка. Брезентовая, тяжёлая, с латунной пряжкой, которую она каждую пятницу натирала суконкой до жёлтого блеска. Не знала зачем. Может, чтоб хоть что-то блестело. Июльское утро в деревне Кречетово пахло тёплой землёй и немного навозом от фермы, которую не было видно за ивами, но она всегда напоминала о себе...

Валенки стояли у порога мокрые, и Нина Степановна сразу поняла: опять в лужу лез. Она вздохнула, не сердито, а привычно, как вздыхают над тем, что не изменить, и поставила их к печке сохнуть. – Коля! Ноги сырые? Из-за занавески высунулась вихрастая голова. Мальчику было семь лет, и он смотрел на бабушку так, как смотрят, когда точно знают, что ругать не будут. – Ну немножко. – Немножко, – повторила она. – Ноги на печку. Живо. Он запрыгнул на лежанку и задрал ноги в шерстяных носках. Носки были серые, заштопанные на пятке крест-накрест...

Телеграмму она прочитала три раза. Потом сложила пополам, убрала в карман фартука и пошла мыть руки. Кран в почтовом отделении капал. Полина держала ладони под холодной струёй дольше, чем надо, смотрела, как вода стекает в серую раковину, и думала ни о чём. Потом вытерла руки о полотенце, висевшее на гвоздике рядом, и вышла в зал, где Нюра Самохина уже раскладывала на стойке квитанции. – Полин, ты чего белая такая? - спросила Нюра, не поднимая глаз. – Жарко. Натопили вчера. – Ага, жарко в ноябре...

Сумочку некуда было поставить. Это Нина поняла в первую же минуту, как переступила порог. Не куда повесить пальто, не где умыться с дороги, не как спросить про туалет, не это. Сумочку. Маленькую, лакированную, бордовую, которую она купила в «ЦУМе» ещё в апреле и берегла всё лето, и вот привезла сюда, в Починки, к свекрови. Подоконник занят геранью. На комоде лежит что-то завёрнутое в газету. Стулья задвинуты так, что к спинкам не подойти. Нина постояла с сумочкой в вытянутой руке, огляделась и тихо поставила её на пол, у самого порога, как ставят вещи, которые не знают, куда девать...