Самые читаемые рассказы

Андрей вошёл в прихожую, стянул с шеи наушники и повесил их на крючок рядом с курткой. Целый день он ходил по улицам с длинным щупом и слушал под асфальтом гул воды — течеискатель, человек, который зарабатывает тем, что ловит тишину и отличает в ней шёпот трещины от шёпота ветра. Дома тишина была другой, дорогой, выстраданной, купленной месяцем бессонных ночей. Настя стояла в коридоре с Юлей на руках и покачивалась с пятки на носок, как заведённая. Ей было двадцать девять, и последние тридцать дней она помнила как одну длинную серую полосу...

Надежда приехала на дачу в субботу, в начале мая, с двумя пакетами рассады и термосом. Калитка была закрыта на щепку, как всегда, но трава у забора оказалась примята широкой полосой — от ворот до угла с малиной. По мокрой земле тянулись следы протектора, свежие, глубокие, машина явно заезжала прямо на участок. Она поставила пакеты на крыльцо и медленно прошла вдоль забора. У столба с почерневшей табличкой «14» кто-то натоптал пятачок и бросил окурок, аккуратно затушив его о кирпич. Надежда не курила...

Ключ провернулся в чужом замке слишком легко — Кристина всегда оставляла дверь на один оборот, будто ждала гостей. Марина толкнула створку плечом, держа в руках пакет с каталогом посуды, который они собирались листать вдвоём. В прихожей стоял запах кофе и чего-то ещё, сладкого и липкого. И мужские туфли. Коричневые, с потёртым правым носком, потому что он вечно задевал бордюр у подъезда. — Кристина, ты дома? — голос вышел ровный, а внутри уже поднималась мутная волна. — Я на двадцать минут, у меня обед...

Полина отложила телефон и минуты две смотрела на недокрашенный пряничный домик. Кисточка с глазурью застыла в руке, а глазурь капнула прямо на сахарную крышу. Звонок Тамары Ивановны был событием того же порядка, что снег в июле. — Ты чего окаменела? — Лера подкатила стул ближе. — На тебе лица нет. Налоговая? Кредит? Говори, не томи. — Хуже. Свекровь напросилась в гости. Сегодня вечером, представь себе. За два с лишним года — ни разу порога не переступила, а тут вдруг воспылала родственными чувствами...

Родион вошёл в квартиру и с первого шага налетел коленом на детский самокат. Самокат откатился, звякнул рулём о плинтус и замер, как виноватый. В прихожей горел один светильник из трёх, на вешалке висела чужая куртка — не чужая, а Тимофеева, просто он её раньше не видел. Значит, покупали без него. — Вероника! — крикнул он в глубину коридора. — Я, кажется, просил убрать этот тарантас с прохода. Из комнаты донёсся стук клавиш, потом отодвинулся стул. Вероника вышла в коридор, на плече телефон, в руке карандаш, взгляд ещё внутри каких-то своих цифр...

Алёна вернулась из театра в одиннадцатом часу, отработав прогон до хрипоты в переговорах с режиссёром. Она была художником по свету, и после повышения на ней висел весь осветительный цех: приборы, смены, графики, премьера через две недели. Дома её ждал Игорь — как всегда, в кресле, с ноутбуком на коленях и с видом человека, которому все должны. — Сядь, разговор есть, — сказал он. — Мать продала дом. Деньги у неё на руках, а жить негде. Она переезжает к нам. — Куда — к нам? — Алёна даже пальто не успела снять...