Заново после шестидесяти

Римма Павловна узнала будущую сватью ещё из прихожей, по голосу, и чуть не выронила пирог. — Проходите, проходите, не разувайтесь! — кричал голос из кухни. — Денис, возьми у людей пальто! Так кричать на всю квартиру «не разувайтесь» умел только один человек на свете. Римма Павловна слышала этот голос последний раз полвека назад, в школьном актовом зале, и тогда он кричал совсем другое. Внучка Алина потянула её за рукав. — Ба, ты чего встала? Пошли, это Денискина бабушка. Из кухни вышла невысокая круглая женщина в фартуке, с половником в руке и с причёской, на которую явно ушло всё утро...

Внук попросил Валентину Семёновну больше не приходить к нему на футбол. Попросил вежливо, глядя в пол, и уши у него при этом горели. — Ба, ну правда. Ты кричишь. — Я болею. — Ты кричишь «Тимочка, беги». На всё поле. А потом раздаёшь пирожки. — Так ребята же голодные после игры. Тимофей поднял на неё глаза, и Валентина Семёновна увидела, что ему по-настоящему плохо. — Меня теперь Пирожком зовут. Вся команда. Она помолчала, потом кивнула. Сказала, что поняла и что не придёт. Тимофей обрадовался так откровенно, что ей стало ещё обиднее, чем от самой просьбы...

Дочь подарила мне робот-пылесос. Через неделю он уехал к соседу напротив, и сосед вернул его с запиской, приклеенной скотчем к крышке. Пылесос Аня привезла на мой день рождения. Большая коробка, в коробке круглая чёрная штука размером с торт. Аня поставила её на пол в прихожей, нажала что-то в телефоне, и штука загудела и поехала. Сама. Доехала до стены, повернулась, поехала обратно. — Мам, он сам убирает. Каждый день. Тебе не надо больше нагибаться. — Я и так не нагибаюсь. Я шваброй. — Ну вот. Теперь и шваброй не надо...

В три часа ночи мне позвонила внучка из чужого города и шёпотом попросила ничего не говорить её родителям. Телефон у меня лежит на тумбочке экраном вниз. Когда он зазвонил, я подумала, что это будильник, и хлопнула по нему ладонью. Он зазвонил снова. На экране было написано «Алёнка». — Баба. Ты спишь? — Уже нет. Что случилось? — Баба, только маме с папой не говори. Пожалуйста. Когда девятнадцатилетняя внучка звонит среди ночи и начинает с этих слов, всё у тебя внутри проваливается куда-то в тапочки...

Мой лучший голубь пропал в июле. Вернулся он через три недели, и на лапке у него была записка детским почерком: «Как его по имени?» Голубей я держу с детства. Сначала на чердаке у деда в деревне, потом на крыше сарая за нашей пятиэтажкой, а теперь в голубятне над гаражами. Голубятню я строил сам, из досок, которые мне отдали с разобранной танцплощадки. Выкрасил в зелёный. Каждую весну крашу заново. Нина всю нашу семейную жизнь называет голубятню моей любовницей. Говорит, что к любовнице я хожу чаще, чем в магазин за хлебом...

На последний урок в нашей школе пришли тридцать с лишним человек. Ученица из них была одна. Остальные сидели за партами, из которых давно выросли. Колени упирались в крышки, локти не помещались. Трактористы, доярки, продавщица из сельпо, водитель молоковоза. Глава поселения в костюме. Тётя Шура с почты, которая пришла со своим стулом, потому что за парту не влезала вовсе. Она села у двери, поставила сумку на колени и сразу сказала, что пришла ненадолго. Ушла последней. А за первой партой у окна сидела Настя...