Героизм советского народа во время войны. Блокада Ленинграда

Ленинградская область, 1941 год. На просёлочной дороге тянулась вереница испуганных людей с узлами и тележками. Пятилетняя Галя крепко сжимала руку старшего брата. Мать шла рядом, то и дело оглядываясь на небо. Внезапно над колонной беженцев раздался пронзительный вой сирен – вражеские самолёты. "Ложись!" – закричал кто-то впереди. Мама резко толкнула Галю и её брата в придорожную канаву, накрыла своим телом. Мир вокруг взорвался гулом: неподалёку рвались бомбы, в воздух взметнулась земля. Девочка зажмурилась и закрыла уши...

“Вы чего тут делаете?!” – голос немецкого эсэсовца заставил 15-летнего Женю Ковалёва похолодеть от страха. “Мы… скотину ищем” – выдавил подросток первую ложь, которая пришла в голову. Рядом с ним стоял его друг, Петя Лисичкин. Но немецкие солдаты не поверили деревенским паренькам – их тут же скрутили и повели под дулами автоматов в штаб. Этот майский день 1943 года решил судьбу Евгения: так он попал в лапы фашистов и начал путь, который приведёт его в самый страшный лагерь смерти – Освенцим. Евгений Филиппович Ковалёв родился в декабре 1927 года в Смоленской области...

Она стояла под окном лагерной лазаретки и шёпотом звала брата: “Петя, ты жив?”. Откуда‑то сверху сквозь колючую проволоку она протянула ему свою ладонь. В ней лежала россыпь черешни — подарок, который Наталья Барсукова выпросила у лагерного коменданта. Командир разрешил ей нарвать ягоды для тяжело больного, одолжив собственную фуражку. В эту фуражку она набрала сладкие плоды и, видя, как брат жадно ест, думала, что спасла его. Но уже через несколько дней черешни не смогли остановить болезнь. Брат умер, и она осталась совершенно одна...

В начале войны пятилетняя Клава ещё не понимала, что такое настоящая беда. Летом 1941 года семья Смирновых, как и раньше, снимала дачу в посёлке Невская Дубровка под Ленинградом. Отец Клавдии, Сергей, работал грузчиком в порту и каждый вечер возвращался домой с небольшими подарками. Он усаживал маленькую дочку и её двоюродного брата себе на колени, вытаскивал из кармана конфеты и спрашивал с улыбкой: - Кому конфетку первую? - Конечно, бабушке! – хором отвечали дети, ведь в семье было заведено сначала угощать старших...

Детство, прерванное войной Сентябрь 1941 года. В маленькой деревне Подборовье царит тревога: немецкие оккупанты подходят всё ближе. Трёхлетняя Нина жмётся к маме, сжимая в руках тряпичную куклу. Вдруг во двор врываются чужие солдаты. Один из них рычит команду: "Шнель, шнель!" – торопит он по-немецки, размахивая винтовкой. Малышка не понимает немецких слов, но чувствует опасность. Она послушно топает короткими ножками, прижимая к груди свою игрушку: "Иду, иду…" – лепечет Нина на своём родном языке, пытаясь не отстать...

Январь 1943 года. Маленькая Просковья жмётся к исхудавшей матери на нарах холодного барака. За стенами – грохот орудий, треск пулемётов. Вдруг раздаётся оглушительный взрыв – и детское сердце замирает от ужаса. Снарядом сносит часть колючей изгороди лагеря. Дым окутывает вышку охраны. На миг – тишина, и сквозь неё доносится речь. Мама приподнимается и шепчет с надеждой: "Наши… Кажется, наши пришли…". Её губы бледны, глаза ввалились от голода, но в них вспыхивает искорка жизни. Поскорее схватив Просковью за руку, она неуверенно спрыгивает на землю...