Тихий двор

Савельев не стал ничего говорить сразу. После звонка Лены он просто свернул с дороги, остановил машину у пустой автобусной остановки и выключил двигатель. За стеклом тянулся серый ростовский день, редкие машины шли по мокрому асфальту, ветер шевелил рекламный щит на столбе, и всё вокруг выглядело так буднично, что сказанное в трубке никак не укладывалось в эту картину. “Я видела твою мать. В машине. Не одну.” Вера сидела, сжав телефон в руке, и чувствовала, как внутри всё отзывается на эту фразу не одной эмоцией, а сразу несколькими, слишком разными, чтобы понять, какая из них сильнее...

На следующий день Вера не пошла в школу с утра. Белозёрова сама написала ей в семь двадцать короткое сообщение: "Сегодня можете не выходить к первому уроку. Формально оформим. Савельев просил оставить вас в доступе." Ни сочувствия, ни лишних слов. И это было, пожалуй, лучшей формой поддержки, которую директор могла сейчас предложить. Не втягивать в школьную механическую суету, пока внутри всё ещё дрожит после вчерашнего разговора. Мать уже ушла на рынок, оставив на столе записку: “Суп на плите. Не сиди в темноте”...

Утро началось не с будильника, а с телефона. Вера проснулась от вибрации где-то в районе шести, ещё в той неровной серой полосе времени, когда комната уже не ночная, но день по-настоящему не начался. Несколько секунд она просто смотрела в потолок, не двигаясь, будто мозг отказывался сразу входить в реальность, где есть недоступный Корнеев, Лена, склад и короткое, слишком деловое “да” от Савельева. Потом взяла телефон. Сообщение было от него. "Корнеева нашли. Жив. Разговор будет утром. Вас пока не дёргаю...

Вера ожидала, что ночь перед разговором с Виктором Гусевым будет похожа на предыдущие: короткий сон, тревожные пробуждения, телефон под подушкой, постоянное ожидание звонка. Но вышло иначе. Она почти не спала вовсе. Не от страха. От внутреннего напряжения, которое уже не помещалось в обычную тревогу и стало чем-то другим - холодной, устойчивой собранностью. Как бывает перед разговором, к которому невозможно подготовиться эмоционально, но можно подготовиться только одним способом: не врать себе о цене этого разговора...

Миронов открыл им не сразу. Сначала через металлическую дверь донёсся приглушённый голос: “Я же всё уже сказал”, потом - тяжёлые шаги, лязг замка, и только после этого он появился на пороге, уже без попытки выглядеть равнодушным. Лицо у него было настороженное и злое той особой злостью, за которой почти всегда стоит страх. - Что ещё? - спросил он. Савельев не стал ходить вокруг. - Морозова передала через Веру сообщение. Нужно поговорить про мотор. На секунду Миронов будто перестал дышать. Это длилось очень недолго, но Вера увидела всё...

После звонка Вера несколько секунд стояла посреди кабинета, не чувствуя ни пола под ногами, ни собственного тела, только телефон в руке - слишком лёгкий для того, что только что прозвучало. Это был Олег. Не взрослый мужчина. Не случайный помощник. Не кто-то из администрации. Олег Сафронов - тот самый Олег, которого они все по-разному уже успели превратить то в жертву, то в исчезнувший центр истории, то в мальчика с камерой, который слишком рано полез в чужую грязь. И если он сам нёс часть коробки вместе с Сивцовым после выпускного, значит, всё было ещё сложнее, чем казалось даже после Сивцова...