Короткие истории на ночь

Саше Ельцову приснилось, что его хоронят. Не "плохой сон". Не "кошмар". Сон был такой, что утром язык не поворачивается сказать: "приснилось". Он лежал на спине и не мог пошевелиться. Не от ужаса — просто тело было уже не его. Руки сложены на груди, пальцы холодные, как чужие. Под спиной — доски. Сверху — крышка, близко, будто темнота имеет вес. И запах. Сырая земля. Глина. Мокрая трава. Наверху переговаривались коротко, по делу, как на кладбище и разговаривают, чтобы не раскиснуть: — Ровней держи… — Давай… — Не урони...

Он не собирался туда ехать. Это было решение из разряда "теперь уже поздно не ехать": поезд отменили, в ближайшем городке не оказалось ни одной живой гостиницы, телефон дышал на нуле, а знакомый знакомых сказал в трубку, будто между делом: — Слушай, там недалеко женщина живёт. Тётка…моя тётка, какая-то дальняя. Одна. Нормальная. Переночуешь. Утром разберёшься. И добавил, уже тише: — Только не беси её. Она… своеобразная. Но пустит. Дом стоял на краю деревни, где фонари заканчиваются раньше, чем дороги, а лес начинается без вежливого стука...

Мать умерла три дня назад. Он нашёл её в понедельник утром — будто она заранее выбрала позу, в которой её будут вспоминать. Лежала на кровати, руки сложены на животе, лицо спокойное. Спокойное настолько, что первое желание — сказать: «спит». А потом понимаешь: нет. Уже холодная. Три дня он бегал, решал неожиданную проблему: морг, справки, подписи, печати. Соседи помогали, но помощь была такая — человеческая, тёплая — а происходящее всё равно оставалось ледяным. В четверг хоронили быстро. Попа не было...

Кордон Студёный стоял на семи ветрах. Три дома, будка путевого обходчика, и больше никого. Отсюда уезжали, сюда не возвращались. Фёдор жил один. Жена померла лет десять назад, сын не вернулся с войны, дочь писала раз в год, к Пасхе. По ночам он сидел у окна и слушал лес. Раньше лес жил: ухал филин, возился кто-то в кустах, падал сухой сучок. Теперь лес молчал. Каждую ночь Фёдор открывал окно, высовывался наружу и ждал. Хоть шороха, хоть вздоха, хоть далёкого волчьего воя. Лес молчал, будто набрал в рот воды и ждал чего-то...

1951 год. Весна. Заречье — маленькая деревня: две улицы, пруд, заброшенная ферма и тридцать семь домов, если считать крайние, что у леса. Жили здесь в основном старики и бабы. Молодёжи почти не осталось — кого унесло временем, кого городом, кого тюрьмой. Дед Матвей жил на краю, у воды. Шестьдесят четыре года. Под иконой — две похоронки, зачитанные до дыр. Бабка Агафья каждый вечер зажигала лампадку и шептала одно и то же: «Спаси и сохрани». Хотя кого спасать — уже непонятно. В ту ночь спали крепко...