Рассказ "Последний эскиз"

Вечер наступил слишком быстро. Артем, стоя перед зеркалом в своей единственной темно-синей рубашке, чувствовал себя скованным и нелепым, как гимназист на первом балу. Ткань, привыкшая к свободной позе у мольберта, теперь натирала шею, а галстук, удавкой затянутый вокруг горла, казался символом всей предстоящей пытки - необходимости быть светским, приятным, доступным. Он смотрел на свое отражение - на проступившую седину, на морщины у глаз, на следы многолетней усталости, - и думал, что везет на суд публики не только свои картины, но и это свое изношенное, немолодое лицо...

Последняя неделя перед выставкой превратила мастерскую в подобие часового механизма, где каждый винтик был натянут до предела. Время потеряло привычную текучесть, оно то растягивалось в мучительные часы бессилия перед чистым холстом, то сжималось в мгновения лихорадочного озарения, когда краска ложилась сама собой, будто ведомая неведомой силой. Лев сдержал слово. Он набросился на две свои самые, как ему казалось, «нечестные» работы с яростью инквизитора, выжигающего ересь. Артем наблюдал, как под мастихином Льва рассыпается в прах тщательно выстроенная композиция «Автобусного парка»...

Два месяца пролетели как один день, насыщенный до предела. Мастерская превратилась в штаб- квартиру, где царил уже не творческий хаос, а сосредоточенная, почти военная дисциплина. По стенам, вместо случайного нагромождения холстов, выстроились ряды работ. С одной стороны - мощная, густо прописанная живопись Артема. С другой - более легкие, дышащие, порой почти эскизные работы Льва. Контраст был разительным, но, как ни странно, они не спорили, а звучали в унисон, как бас и тенор в хорошем хоре. Лев изменился...

Лев пришел в четверг, как и было велено. Он влетел в мастерскую с привычным уже шумом, от которого вздрагивали даже банки с кистями, но замер на пороге, уставившись на Артема. - Что случилось? - спросил он, мгновенно считывая непривычно серьезное, собранное выражение лица наставника. - Вы выглядите… по-другому. Артем стоял посреди мастерской, скрестив руки. Он не стал ходить вокруг да около. - Садись, - указал он на диван. - Надо поговорить. Лев, с нарастающей тревогой, опустился на край дивана, сжимая ремешок своей папки...

Мастерская постепенно преображалась. Сначала почти незаметно: папка Льва прочно обосновалась на углу дивана, рядом с ней появилась стопка книг по теории цвета, которые Артем достал с дальних полок «на всякий случай». Потом изменения стали очевиднее. С антресолей исчезли коробки с «мусором», а их содержимое, эти самые старые, когда-то забракованные работы, обрело новую жизнь на свободных мольбертах и вдоль стен. Артем теперь работал иначе. Он не стоял часами перед одним холстом, вгрызаясь в него взглядом, пытаясь выцарапать идеальную форму...

Лев пришел на следующий день не в десять, а в одиннадцать. И не один. С ним была та самая пожилая женщина с гиперреалистичного портрета. В жизни она оказалась еще миниатюрнее, а в глазах ее, умных и внимательных, светилась та самая едва заметная грусть, которую Лев сумел уловить карандашом. - Артем, это моя бабушка, Валентина Георгиевна, - торжественно представил Лев, будто вводил в мастерскую не пенсионерку, а главу иностранного государства. Артем, застигнутый врасплох с кистью в руках и в запачканном краской фартуке, растерялся...