Наташа проиграла ? — самые горькие истории

— Ты думала, я шутила?! — Галина Петровна стояла прямо в дверях, и голос у неё был такой, каким говорят люди, когда уже всё решили и пришли не спорить, а объявить. — Я тебя предупреждала. Год назад предупреждала — ты смеялась. Смейся теперь! Наташа открыла дверь и застыла. Свекровь. В семь вечера. Без звонка. С большой дорожной сумкой у ног и с папкой под мышкой — толстой, потрёпанной, туго перевязанной резинкой. И с таким лицом, что Наташе сразу стало холодно — где-то под рёбрами, там, где обычно ничего не чувствуешь...

— Наташа, я сломаю тебя. Запомни это. Я сломаю тебя так, что ты сама уйдёшь и дверь за собой закроешь. Тамара Николаевна произнесла это тихо. Не кричала, не топала — просто стояла в дверях кухни в своём бежевом пальто с большими пуговицами и смотрела на Наташу спокойно. Почти ласково. Именно это было страшнее всего. Наташа тогда промолчала. Поставила чашку в раковину и вышла из кухни, не оглядываясь. Боря стоял в коридоре и делал вид, что изучает какую-то царапину на стене. Это было в сентябре. В октябре Тамара Николаевна позвонила Борису в половину восьмого утра...

— Наташа, можешь радоваться сколько угодно, но ты останешься ни с чем! Слышишь? Ни с чем! — Ирина Владимировна влетела в прихожую так, что входная дверь ударила ручкой об стену, и штукатурка брызнула крошкой на пол. — Документы уже у нотариуса, и ты проиграла! Наташа стояла у зеркала в прихожей, застёгивала серьгу. Посмотрела на свекровь в отражение. Молча. — Ты слышала, что я сказала?! — Слышала. — Наташа застегнула вторую серьгу, взяла пиджак со спинки стула. — Костя знает, что вы пришли? — Костя — мой сын! Мне не надо его спрашивать! — Значит, не знает...

— Костя, скажи ей, чтобы убрала свои вещи из моей комнаты! — голос Ирины Владимировны ударил в стену ещё из коридора, прежде чем она успела снять сапоги. — Я сказала — из моей! Наташа стояла у плиты и мешала суп. Рука не дрогнула. Ирина Владимировна вошла в кухню в пальто и с сумками — двумя большими, клетчатыми, с какими ездят на оптовый рынок. Поставила их прямо посреди кухни, заняв половину прохода, и уставилась на невестку. — Ты слышала? — Слышала, — сказала Наташа. — Добрый вечер. — Какой добрый! — Ирина Владимировна сдёрнула с головы шапку и швырнула её на холодильник...

— Ты что, не слышишь меня?! Я говорю — эта квартира моего сына, и ты из неё уйдёшь! Сегодня! Ирина Владимировна стояла посреди коридора и орала так, что с вешалки слетела куртка. Она даже не заметила. Она вообще мало что замечала, кроме собственного голоса. Наташа открыла дверь сама — свекровь не звонила, она барабанила. Кулаком. Минуты три, наверное. Соседи с третьего уже, небось, прилипли к глазкам. — Ирина Владимировна, снимите пальто. — Ничего я не буду снимать! Мне здесь не нравится! В этом доме дышать нечем от твоих притязаний! — Тогда говорите в прихожей...

— Ты думаешь, я не знаю, что ты затеяла?! Я всё знаю! Всё! Наташа не успела даже повернуться — дверь уже влетела в стену с таким грохотом, что с полки упала кружка. Ирина Владимировна стояла на пороге в пальто, с сумкой через плечо, и дышала так, будто бежала сюда от самой остановки. Может, и бежала. — Ирина Владимировна, — Наташа подняла кружку, поставила обратно, — вы звонили в домофон? — Сосед открыл! — отрезала свекровь, шагнула внутрь, дверь за собой не закрыла — так и осталась нараспашку. — Где Костя? — На работе...