Марафон графомана.

Совсем как ребенок сжимаюсь в комок, Мне страшно и больно, и выхода нет. В подвале в цепях отбываю свой срок, Который продлится три тысячи лет. Мне нет покаянья, прощения нет, Я должен страданье испить до конца. Меня бы убил яркий солнечный свет, Но бледного он не коснется лица. Меня уничтожит кусок серебра, Убил бы и острый осиновый кол, Но я не могу ждать от смерти добра — Себя добровольно я в цепи привел. Так много смертей и замученных жертв. Я тысячу лет пил невинную кровь. И вдруг я прозрел...

Из окна многоэтажки на пятом этаже на серый мир вокруг смотрела кошка. Ее было отлично видно снизу, но никто не догадывался поднять голову и пошарить глазами по окнам. А зря — это была просто великолепная кошка! Во всяком случае, сама она была в этом абсолютно уверена. Так говорили и люди, с которыми она жила, и их гости. Чувствовала себя кошка тоже великолепно, здоровой и полной сил. Звали красавицу Фара. Хозяева объясняли гостям, что это из-за черного пятна вокруг левого глаза. Белоснежный окрас Фары разбавлялся черным хвостом, носочками и вот этим пятнышком...

— Чешется, — Брыль шмыгнул носом и действительно шумно почесался. — Терпи, — Лор брезгливо отодвинулся. Лор, если что, это не врач ухогорлоносный, это имя такое. Точнее, прозвище. Но Лор так привык к нему, что свое настоящее имя уже вряд ли вспомнит сходу, а и вспомнит, откликаться не станет. Отвык. Брыль жалобно скривил морду и попытался пустить слезу. Слеза не уродилась, уродилась слюна — ноздри его затрепетали, учуяв что-то вкусное. — Не смей! — Лор схватил друга за загривок, путаясь пальцами в шерсти...

Каждый день Алевтина находила на работе знаки. Знаки были очень красноречивыми, и девушка боялась, что остальные сотрудницы бухгалтерии обо всем догадаются. Алевтине было тридцать пять лет, она неистово хотела замуж и была готова находить намеки на возможные отношения во всем, даже в грае ворон. Она вся трепетала, когда приходила с утра в офис, и ее взгляд улавливал скрытые послания, которые вот уже погода без устали оставлял для нее их новый директор. То цветок, спокойно до этого живущий на подоконнике, оказывался на краю ее стола...

Много лет Андрей видел один и тот же сон. Повторялся он с периодичностью раз в один-два года и запомнился уже до мельчайших подробностей. Снилось Андрею, что он капитан корабля. Древнего такого, с парусами всякими, как в фильмах про пиратов. И вот зажала его корабль вражеская флотилия. Ночь, пламя, пушки палят. Выглядит все очень эпично, как на виденной когда-то в детстве картине Айвазовского, Чесменский бой называется. Крики команды прорываются сквозь грохот выстрелов, море бушует, дерево корабля стонет...

Игра была древней, как сам мир. Никто не мог отказаться от участия в ней, независимо от возраста, пола, убеждений. Дети и взрослые, старики и юнцы, отцы семейства и строгие бабушки - все либо уже играли, либо их первый кон ждал на жизненном пути. Побеждали участники нередко, получая бесценный опыт и пустяковые травмы. Бывали и те, кто, проигрывая, все равно получали свободу и все тот же опыт, о котором никому не рассказывали. А вот окончательно проигравших больше никто никогда не видел. — С чего...