Душевные рассказы

Мука лежала в кульке. Маленьком, платяном, перевязанном верёвочкой. Такая мука, которой хватит на совмем немного выпечки. Аглая Семёновна положила его на нары вместе с запиской рядом со спящими детьми и ушла в темноту теплушки, к другому краю вагона, — она не хотела, чтобы её видели. И снова легла на нары, чтобы просто закрыть глаза. Варвара не видела этого. Она спала, обнимая младшую дочь. *** (наши дни) Полина нашла рецепт в интернете за две минуты. «Пирог с картошкой самый простой», — набрала она в строке поиска, и выскочило что-то советское, без граммов, с пометкой «из того, что есть»...

Соседи слышали крики. Говорили: не издевайся над ребёнком. Она держала — каждый день, над лоханью с горячим отваром, пока сын кричал до хрипоты. Перед её глазами всегда стояли глаза той женщины, что постучала однажды вечером в дверь и попросила ночлег. И сказала только одно: он будет ходить. *** Не потому что замка не было. Замок был. Просто Ксения считала: дом, в котором закрыта дверь, уже немного не дом. Так говорила её мать. Так жила и она сама. До войны через их деревню шли странники. Кто в монастырь, кто из монастыря, кто просто по своим делам, которые людям знать необязательно...

Он появился на пороге в день похорон моего мужа. Просто пришёл с одним чемоданом, поставил его в углу и сел на стул на кухне. Без единого слова. Я ждала слов, объяснений, хоть чего-то. Он смотрел в окно, а его руки, большие и узловатые, лежали на коленях неподвижно. Так начались наши двадцать лет. Я всегда считала, что свекр меня недолюбливает. Не сказал же ни слова, когда мы женились. Просто кивнул. А после похорон сына и вовсе замкнулся в себе. Я предлагала поговорить, делилась своими переживаниями, пыталась расспросить о его здоровье...

Старуха встала среди ночи. За стеной было тихо — и это было страшнее, чем плач. Девочка замолчала ещё вчера. Агафья Тимофеевна лежала под двумя пальто и слушала эту тишину, пока не поняла: вставать надо сейчас. Январь сорок второго. Ленинград. В комнате минус двенадцать, коптилка еле теплится, ноги с утра не слушаются. Семьдесят три года. Сто двадцать пять граммов хлеба в сутки — паёк иждивенца, больше ничего. Она опустилась на колени у кровати и нащупала половицу. *** Дом на Петроградской стороне...