Пять чувств

Мозг при этом не мёрзнет. Он вообще не умеет чувствовать холод и боль — в самом мозге для этого нет ни одного рецептора. Прошлым летом на набережной я взял рожок, откусил как следует — и стоял потом секунд двадцать, прижав пальцы ко лбу. Признайтесь, вы тоже замирали в такой позе. Всё начинается на нёбе. Холодный кусок ложится на тонкую слизистую, сосуды под ней резко сжимаются, а через мгновение так же резко распахиваются обратно. Этот скачок и замечают нервные окончания рядом. Сигнал уходит по тройничному нерву — главному нерву лица, который собирает чувствительность и с нёба, и с виска, и с кожи лба. Вот тут и происходит подмена. Ветки разные, а ствол общий, и мозгу приходится решать, откуда пришла тревога. Он выбирает знакомый адрес: лоб. Похоже на старую телефонную станцию, где два номера сидят на одной паре проводов. Звонят в одну квартиру, трубку снимают в соседней. Про скорость есть проверка. В 2002 году в BMJ Мая Качоровски с соавторами провела опыт на 145 школьниках: половине велели съесть порцию мороженого за пять секунд, половине — растянуть на полминуты. У торопливых голова заболела вдвое чаще. Механизм при этом описан не до конца: часть исследователей делает упор на сосуды, часть — на сам нерв, и спор пока не закрыт. А вас накрывает от мороженого — или вы из тех, кто ест его залпом и ничего не чувствует?

С возрастом раздражает не громкость. Раздражает то, что мозг разучился вычитать лишнее. Я решил, что просто становлюсь брюзгой: телевизор за стеной, кафе, чужой разговор в автобусе. Признайтесь, вы тоже уходили из шумного места первым и списывали это на усталость. Слух устроен хитрее микрофона. Он не просто ловит звук, он его сортирует: нужный голос выводит вперёд, а гул, посуду и музыку придавливает. За это отвечают тормозные механизмы — что-то вроде встроенного шумоподавления. С возрастом эта фильтрация слабеет. Звуки хуже разделяются, быстрые перепады речи смазываются, и голос собеседника лежит вперемешку со всем остальным. Мозг начинает достраивать пропущенное по смыслу, догадываться по губам и контексту. Это работа. Через час такой работы вы вымотаны, хотя всего лишь сидели за столом и слушали. Похоже на чтение страницы, где половина букв стёрта: понять можно, но к концу главы хочется закрыть книгу. У задачи есть имя: «эффект коктейльной вечеринки», его описал Колин Черри в 1953 году. И аудиограмма при этом бывает в полном порядке — дело не в громкости, а в разборчивости. Где вам хуже всего — кафе, застолье, машина? И просили ли вы уже выключить телевизор, чтобы поговорить?

Мушки перед глазами — не соринки и не грязь на поверхности глаза. Вы видите тень того, что плавает у вас внутри. Я годами пытался их поймать: переводил взгляд — они уплывали. Признайтесь, вы тоже гонялись за ними по белой стене и злились. Внутри глаза лежит стекловидное тело, прозрачный гель. С возрастом он разжижается, и коллагеновые волокна, которые раньше держались поодиночке, слипаются в нити и хлопья. Свет идёт сквозь глаз к сетчатке, нити стоят у него на пути и бросают на неё тень. Эту тень вы и видите. Ловить её взглядом бесполезно по простой причине: нити плавают внутри глазного яблока и едут вместе с ним. Повернули глаз — картинка сместилась, нить поехала следом и по инерции проплыла дальше. Это как пытаться разглядеть пылинку, прилипшую к вашим же очкам: она всегда чуть в стороне, потому что двигается с вами. Заметнее всего на светлом ровном фоне — небо, снег, белый лист. Название у явления старое, латинское: muscae volitantes, «летающие мухи». Одно важно. Если мушек высыпало разом, целым ливнем, да ещё со вспышками света или тёмной шторой сбоку — это уже не про возраст. Тут к врачу сразу, не откладывая на потом. А ваши на что похожи — точка, нитка, паутинка? И на каком фоне вылезают чаще?

Вы не оглохли. Вы перестали слышать согласные. Я поймал это в шумном кафе: голоса слышу прекрасно, а слова — нет. Признайтесь, вы тоже раздражённо думали, что вокруг все бубнят себе под нос. Возрастная тугоухость, пресбиакузис, начинается не со всех звуков сразу. Первыми уходят высокие частоты. Волосковые клетки у самого входа улитки, те, что отвечают за высокое, трудятся без замены всю жизнь и изнашиваются раньше остальных. А дальше самое интересное. Гласные — а, о, у — звуки низкие и мощные, их энергия внизу, в районе пятисот герц. Согласные — с, ф, т, ш, ц — это короткий тихий шелест на двух-восьми тысячах герц. И смысл держится именно на них: сушка, душка и пушка отличаются друг от друга согласными, а не гласными. Получается радио, у которого срезали верх. Голос слышен, интонация слышна, а слова расплываются в кашу. В тишине мозг достраивает пропущенное по контексту, и вы даже не замечаете потери. В кафе гул посуды и чужих разговоров забивает как раз те самые тихие высокие звуки — достраивать становится не из чего. И вы киваете невпопад. Отсюда фраза, которую слышит каждый лор: слышу, но не понимаю. А вы уже ловили себя на том, что в шумном месте следите за губами собеседника?

Помидоры не стали хуже. Скорее всего, дело в вашем носе. Я сам ворчал, что колбаса уже не та, а клубника пахнет мокрой ватой. Признайтесь, вы тоже грешили на производителей. Язык умеет немного: сладкое, солёное, кислое, горькое и умами. Всё остальное богатство — копчёность, ваниль, укроп, спелость дыни — приходит через нос. Пока вы жуёте, воздух из глотки поднимается к обонятельным рецепторам с обратной стороны. Там и собирается почти весь тот вкус, который вы называете вкусом. Проверяется за полминуты: зажмите нос и откусите яблоко. Останется сладость и хруст, больше ничего. Вкусовых сосочков с возрастом становится меньше. Но по-настоящему тихо делается именно наверху, в носу. В американском национальном обследовании здоровья обоняние проверяли не анкетой, а пробами запахов: у людей старше сорока нарушения нашли примерно у каждого восьмого, а после восьмидесяти — почти у сорока процентов. И многие из них были уверены, что с обонянием у них полный порядок. Добавьте сухость во рту: слюна растворяет вкусовые молекулы, без неё они просто не доезжают до рецепторов. А ещё десятки обычных таблеток, у которых сухость и искажение вкуса стоят в побочных мелким шрифтом. Еда та же. Изменился приёмник. А что у вас перестало быть вкусным первым — кофе, помидоры, что-то ещё?

Ночью за рулём, после встречной фары, вы несколько секунд едете почти вслепую. И с годами этих секунд становится больше. Я списывал всё на усталость и грязное стекло. Признайтесь, вы тоже думали, что это просто фары стали ярче. На самом деле темнота встречает вас тремя изменениями сразу. Первое — зрачок. Мышцы радужки с возрастом работают вяло, и в темноте зрачок раскрывается уже не так широко: это называют сенильным миозом. Как будто кто-то без спроса прикрутил вам диафрагму. Второе — хрусталик. Он мутнеет и желтеет, работая как закопчённое стекло: размазывает свет фар в ореол и съедает синюю часть спектра. Вдвоём эти двое и дают известную оценку: к шестидесяти годам до сетчатки ночью доходит примерно втрое меньше света, чем в двадцать. Третье, и самое важное, — химия сетчатки. За ночное зрение отвечают палочки, а в них после вспышки света должен заново собраться зрительный пигмент родопсин. Джексон и Оусли в 1999 году в Vision Research показали: у здоровых пожилых людей эта перезарядка идёт заметно медленнее, чем у молодых. Глаз не сломан. Он просто дольше набирает чувствительность. Отсюда знакомое чувство: свернул с проспекта в тёмный двор — и несколько долгих мгновений едешь по памяти. Подробнее разбирал в статье про зрение. А вы замечали, что ночью за рулём стало тяжелее, — и когда это началось?