Такое разное одиночество

— Чья подпись? Полякова не поднимала головы. Палец её лежал на строке, и Дуся наклонилась через стол, чтобы разглядеть. — Тимофеевой. Нины Кузьминичны, двадцать второй дом. — Я вижу, чья фамилия. Я спрашиваю, чья подпись. В кабинете райузла натопили с утра, хотя на улице стоял апрель и снег сошёл ещё в марте. Платок Дуся сняла и держала в руках. Садиться ей не предложили. — Она не выходит. У неё ноги, восьмой год не выходит. — То есть подпись ваша. — Ну а чья же. Полякова перевернула лист. Провела ногтем сверху вниз, остановилась...

Муж положил телефон на край разобранной кровати, прямо на мою стопку футболок, и сказал: — До утра надо найти сорок тысяч. Маме начислят пеню. На экране банковского приложения был открыт счёт на оплату коммунальных услуг. Ниже — сумма, обведённая красным. Её будто оформляли специально для людей, у которых и так давление поднимается от одного слова «задолженность». Я сидела на краю кровати, прижимая коленом конверт с билетами. В нём лежали две бумажки, за которые я почти год откладывала: по две, по три, иногда по восемьсот рублей — столько выходило за подшитые брюки или поменянную молнию...

У меня ничего нет. Часть 2/3 Из больницы я ехала на маршрутке, сорок минут, и всю дорогу везла свою новость, как везут горячую кастрюлю: осторожно, на коленях, боясь расплескать. У меня ничего нет. Я буду жить. За полгода это была первая новость такого размера. Я репетировала, как скажу. Не с порога, нет. Сначала разденусь, поставлю чайник. Потом сяду напротив и скажу: «Игорь, помнишь, я лежала на обследовании. Так вот...» --- Часть 1 — здесь --- Он был дома, за компьютером. Услышал дверь, крикнул из комнаты: — Ты хлеб купила? — Нет...

У меня ничего нет. Часть 1/3 Врач смотрел на снимок долго. Я успела разглядеть его руки, дужку очков, замотанную синей изолентой, и календарь за его спиной, где висел март, хотя на улице стоял конец мая. — У вас ничего нет, — сказал он. Я кивнула. — Вы услышали? Ничего. Чисто. Я кивнула ещё раз. А потом задала вопрос, за который мне до сих пор неловко. Я спросила: — А что тогда там? Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому только что вернули жизнь, а он стоит и торгуется...

Я стоял на остановке у торгового центра, держал рюкзак за лямку и смотрел на непрочитанное сообщение от Лены: «Он не спит». Автобус уже подкатил к бордюру. Двери открылись, люди двинулись к ним: кто с пакетами, кто с детьми за руку. Я не пошёл. Рядом Игорь говорил по телефону: — Да, Саныч, он со мной. До десяти ответит. Нет, не подведёт. Он убрал телефон и разгладил большим пальцем край пластикового пропуска. — Нормально всё, Валер. С понедельника в ночь. Развозка знакомая, маршруты те же. Машина базовская, свою гонять не надо...

Право жить дальше. Часть 3/3 До Гагарина маршрутка идёт двадцать пять минут, и все двадцать пять я репетировала. «Зинаида Тимофеевна, я хочу вам сказать...» Нет. «Вы только не подумайте...» Ещё хуже: так начинают, когда именно это и надо подумать. «Меня тут коллега подвозил...» Господи, какой коллега, она же спросит, с какой работы, она помнит всех, с кем я работала, у неё память как у следователя. --- Часть первая — здесь Часть вторая — здесь --- К остановке я подъехала без единой готовой фразы...