Родина ветра

Горы показались на рассвете — сначала белые вершины над горизонтом, едва отличимые от облаков. Потом проступили серые склоны, тёмные ущелья, и скоро хребет стоял во всю ширь — громадный и спокойный. Мэнду остановил коня. Ещё вчера шли пустыней — жёлтый песок, белёсое небо, воздух колышется, как над костром. Ни одного деревца, только пыль и скрип седельной кожи. Если летнее солнце жарко печёт, где воздух прохладен и чист? В снежных ущельях, в наших горах, непременно прохладу найдёшь. А сумрак спустился — в небе ночном яркая светит луна...

Долина гудела под копытами тангутских коней. Их всадники, закованные в тяжёлые доспехи, называли себя «стальными ястребами» — это имя было известно от Великой Степи до берегов Янцзы. Скача в бой, ястреб держал длинное копьё, закреплённое ремнём через плечо. Такие же ремни привязывали его самого к высокому седлу — так, даже пробитый вражеской стрелой, мёртвый всадник не опускал оружия, продолжал нестись на врага, вызывая ужас. Царевич Мэнду, сын императора тангутов, скакал в авангарде — по древнему обычаю их воинственного народа, рисковал жизнью наравне со всеми...

На Пржевальского было страшно смотреть. За много месяцев экспедиции Пётр видел учителя в самых разных условиях — усталым, замерзшим, голодным, рискующим жизнью в схватках с разбойниками. Но таким, как сейчас… Он сидит у тлеющего костра, смотрит в землю...