Три угла одного дома

Хостел на Лиговском пахнул хлоркой и сырой ватой. Номер был на третьем этаже, без окна, с лампой, которая мигала, если резко дёрнуть выключатель. Анна поставила сумку на деревянный диван, сняла куртку, повесила на гвоздь, который держался на изоленте. Стены были тонкими. Слышно было, как соседка на кухне мыла кружку, как кто-то в коридоре шуршал пакетами, как по трубам бежала вода. Всё это не напоминало о доме. Напоминало о временном. А временное всегда требует, чтобы ты не привязывался. Она достала из кармана конверт...

Ключ в замке щёлкнул тихо. Слишком тихо для двери, которая не закрывалась как следует уже полгода. Анна толкнула её плечом, зашла в прихожую, сняла куртку и повесила на крюк, который держался на одном шурупе. В квартире было прохладно. Батарея гудела, но не грела. На столе, под тусклым светом настольной лампы, лежали три вещи: папка с чертежами, конверт с письмом отца и пакет с документами из стены. Они не выглядели угрожающе. Выглядели как вещи. Но от них исходило давление. Не физическое. Психологическое...

Утро началось не с будильника. С тишины. Такой тишины, что Анна слышала, как капает вода в ванной. Как скрипит половица под шкафом. Как её собственное дыхание ложится короткими, ровными вздохами. Она не спала всю ночь. Не от бессонницы. От того, что выбор уже был сделан, а тело ещё не успело его принять. На столе стояла чашка с остывшим чаем. Рядом — папка с чертежами. И конверт. Жёлтый. Тонкий. С письмом отца. Она не прятала его. Не в сейф. Не в шкаф. Просто оставила на виду. Как напоминание. Как якорь...

Квартира на Выборгской стороне пахла сыростью и варёной колбасой. Не потому, что Анна любила колбасу. Потому что соседка снизу, тетя Зина, грела её каждый вечер в микроволновке, и запах пробивался сквозь щели в полу, как напоминание о том, что стены тонкие, а жизнь — общая. Анна сняла куртку, повесила на крюк, который держался на скотче, и посмотрела на стол. На нём лежала папка. И фотография. Она достала зажигалку. Не для огня. Чтобы видеть в полумраке. Пламя дрогнуло, отбросив тени на облупившиеся обои...

Дверь в подъезд скрипнула, и Анна сразу почувствовала запах. Не тот, что бывает в старых домах — сырость, пыль, следы времени. А чужой. Лак для пола, озоновый освежитель, что-то химически чистое, будто воздух здесь только что вымыли и высушили. Она поправила ремень сумки, стёрла капли дождя с рукава куртки и ступила на мрамор. Каблуки её ботинок, давно потерявших форму, звякнули слишком громко. Слишком резко. Как будто пол сам решил, что она не должна здесь быть. Здание на набережной Крюкова канала помнило её с детства...