Вернулись в СССР, чтобы изменить свое будущее

На следующий день, ближе к вечеру, калитка снова скрипнула. Во двор ввалились наши студенты — Мишка и Ванька. Мишка учился в городе в техникуме, а Ванька там же заканчивал десятилетку, жили они в общежитии и домой заявлялись только на выходные. Заявлялись всегда как баре — с пустыми руками и бездонными желудками. — Мам, мы приехали! — заорал Мишка с порога, небрежно швырнув брезентовую сумку прямо на свежевымытый пол. — Давай на стол накрывай, мы с Ванькой с голоду подыхаем! Автобус трясся два часа, сил никаких нет...

В девяностые и нулевые люди сходили с ума по хрустящему фастфуду и острым закускам. А что у нас сейчас в избытке? Картошки — полный погреб, до весны сгниет половина. Моркови — немерено. Для советского человека 1984 года картошка это просто скучный гарнир, вареный или жареный кубиками. А сырая морковь, так вообще корм для кроликов. — Мы, Алёшенька, будем делать «золотые лепестки» и «огненную соломку», — объявила я, доставая из шкафа шинковку. — Картошку нарежем так тонко, чтоб аж просвечивала. Обжарим в кипящем масле до хруста, а потом обсыплем солью, сушеным укропом и чесноком...

Мы с отцом и Алешкой вернулись домой окрыленные. Сын всю дорогу улыбался, а я шла и думала о том, что сейчас творится в соседней Любимовке. Солнце грело, а время близилось к вечеру. Скоро самый разгар свадебного застолья. Я усмехнулась, вспомнив, как этот же самый день прошел в моей прошлой жизни. Тогда я подорвалась ни свет ни заря и уже в пять утра стояла во дворе Кольцовых у раскаленных кирпичных печей. Это ведь только в наше время, откуда я душой вернулась, можно угощение в ресторане заказать или в огромных холодильниках заранее наготовленное сохранить...

Пролог. Оказывается, никакого света в конце туннеля после смерти нет. Я стояла смотрела на высокие кованные ворота кирпичного дома. Ворота дорогие, кованные, а узор на них такой, будто кто-то вплёл в железо настоящие ветви с листьями. Красиво, ничего не скажу. Только мне уже всё равно. Напротив забора, занесенные снегом сидели двое: старик в потертом драповом пальтишке, уронивший голову на грудь, и старуха в выцветшем пуховом платке. Мой Семён, да я. Замерзли мы на рассвете, прямо перед забором нашего старшего сына Гришеньки...