Тариф: город, где время списывают по минутам

Порода легла на весы, и я вписал в чужую ведомость чужую цифру, как делаю это девять лет. Сорт на ней стоял второй, значит, половина цены, значит, добытчик уйдёт от стойки беднее, чем спускался в гейт. Не я ставил этот сорт. Я только принимаю то, что кто-то другой уже назвал вслух, и плачу по его слову. Добытчик забрал деньги и пересчитал, шевеля губами. Я видел, как он считает: не деньги, а минуты, которые за них отдал. У нас всё пересчитывают в минуты, привыкли. – Мало, – сказал он. – По сорту, – сказал я...

– Снимаю сорок. Человек подвинул карту под стекло, и я приняла её, не глядя ему в лицо. В лицо им на этом месте смотреть не помогает. Маленькое жёлтое табло над моим окном поехало вниз: его остаток таял на виду у всей очереди, крупными цифрами, чтоб видел любой, кто встанет рядом. У нас остаток – цифра публичная. Не по злобе. По регламенту. Сорок он снял. Тридцать доедут до того, кто купит. Десять сгорят в окне впустую: четверть при продаже всегда остаётся окну, так устроено, и обхода нет. Человек смотрел, как из его сорока получается тридцать чужих, и молчал...

Табло на раме показывало сорок. Жёлтые цифры на сером бетоне, крупные, чтобы видел не только я, но и любой, кто встанет рядом на пустыре. Сорок минут. Весь мой остаток на месяц, до последней секунды, и я собирался спустить его за один проход. Пустырь за гаражами спал. Рама гейта стояла посреди битого асфальта одна, как забытая дверь без стены, и от неё тянуло сырым камнем с той стороны. Я знал этот запах девять лет. Раньше боялся, теперь просто считал под него. Сорок минут. Проход через эту раму на дальний створ, если идти чисто и не стоять, забирает ровно столько...