Дом после перемен

Николай попросил паспорт, когда Ирина наливала себе вторую чашку чая. — Ир, дай паспорт. Санаторий просит данные на обоих, я сейчас внесу. Отпуск у них опять начинался с одного числа. Так повелось давно: в январе Николай называл даты, Ирина относила заявление к себе на работу. Бронь он оформил на прошлой неделе, без предоплаты. Деньги санаторий просил только за неделю до заезда, но Николай любил, чтобы всё было внесено заранее. Ирина пошла в комнату за паспортом. Телефон в кармане халата звякнул, когда она уже выдвигала ящик...

Нина Петровна переписывала лоджию третий раз за вечер. Выходило одно и то же. Велосипед Галины Ивановны. Два ящика её же трёхлитровых банок. Четыре зимних колеса Кравцова в чёрных мешках. Коробка из-под телевизора без телевизора. И детская пластмассовая ванночка, в которой никто в подъезде не признавался. Объявление управляющей компании висело на двери с прошлой пятницы: в начале октября на общей лоджии заменят оконные рамы, жильцам освободить помещение от личных вещей. Ниже Нина Петровна приклеила...

Лариса потянулась за половником туда, где он висел всегда, на крайний крючок слева от плиты. Крючок был пуст. Половник нашёлся в верхнем ящике, между открывашкой и щипцами для теста. Сергей второй день был на пенсии и с утра навёл в кухне порядок «по уму»: банки по алфавиту, сковородки по размеру, половник — туда, где он «должен логически лежать». Лариса повесила его обратно на крючок, ничего не сказала и вернулась к борщу. Четверг был у неё выходным по графику поликлиники, и с утра этот выходной уходил на рынок и на плиту...

Ольга повернулась от плиты с заварочным чайником и остановилась: на столе стояли две чашки. Посередине, у стены, на лаке светлел круг. Там, сколько Ольга помнила эту кухню, стояла Дашина чашка — белая, с синей полосой и щербинкой на краю. Минуту назад стояла, Ольга сама её туда поставила. Алексей закрывал дверцу навесного шкафа. Закрыл, сел и придвинул к себе свою. — Ты зачем? — спросила Ольга. — Остынет, — сказал он и кивнул на её чай. Даша уехала вчера вечером, поездом в Казань: новая работа с понедельника, съёмная квартира, двадцать пять лет...

Девять лет Ирина открывала эту дверь своим ключом. В эту субботу она позвонила. Ключ лежал в кармане куртки, на одном кольце с ключом от машины. За дверью смолкла болгарка, и Ирина успела подумать, что ещё можно сделать вид, будто нажала случайно. Но Павел уже открыл — в респираторе, сдвинутом на лоб, с серой пылью в бровях. — Открыто было. — Я не знала. Он посмотрел на коробки у её ног. Их было четыре, с плиткой для кухонного фартука, каждая килограммов по двадцать. Павел взял две и понёс на кухню...

Буквы Елена писала без трафарета: за двадцать лет рука сама держала высоту. «ПРОДАЁТСЯ» легло на фанеру ровно, с чуть поджатой «О», чтобы слово читалось из окна машины, — так она делала для аптек и шиномонтажей. Оставался номер телефона. Елена обмакнула кисть в чёрную эмаль, и за спиной звякнула жесть. У бочки под водостоком сарая стоял мальчик в резиновых сапогах и набирал воду в зелёную лейку. Набрал, подхватил двумя руками и пошёл через двор — мимо крыльца, мимо Елены, мимо её машины — к яблоне...