Рассказы о жизни

Артём снял эту квартиру в апреле. Первое, что он понял, — стены здесь тонкие. За стеной играли на пианино. Не гаммы и не заученные пьесы, а что-то медленное и тягучее, чего он раньше не слышал. Играли по вечерам, около девяти. И всегда заканчивали в десять, обрывая мелодию. Артём уходил на работу в семь утра и возвращался к шести вечера. Соседку из сорок второй он ни разу не видел. Зато видел ромашки. Они лежали у её двери каждое утро. Маленький букет, перевязанный ниткой и завёрнутый в газету. Артём...

Помолвку назначили на восьмое сентября. Дарья узнала об этом на кухне, стоя в дверях с пустой чашкой. Отец говорил по телефону и громко разговаривал, особо не скрывая своих планов. – Восьмого и подпишем предварительное, – сказал он. – Нет, девочка не подведёт. Девочка… Ей было двадцать семь. Мать резала яблоки к чаю и даже не обернулась. Она вообще редко разговаривала, когда отец говорил о делах. – Пап. – Одну минуту. – Он прикрыл трубку ладонью. – Даша, не сейчас. Она ушла к себе. Вечером мать принесла ей платье в чехле, положила поперёк кровати и села рядом...

Объявление было ненормальное, и именно поэтому Лена на него откликнулась. «Сдаётся половина комнаты и половина кровати. Только человеку с ночным графиком. Это не то, что вы подумали.» Она позвонила из ординаторской, в четыре утра, особо не рассчитывая, что кто-то возьмёт трубку. Но взяли сразу. – Я работаю в студии с девяти до девяти, – рассказывал мужской голос, немного сиплый. – Дома сплю с десяти вечера до восьми утра. Если у вас ночные смены, мы просто не пересечёмся. – А кровать? – Кровать одна...

– У меня есть дочь. Ей шесть лет, я её ни разу в жизни не видел, и через неделю её привезут ко мне. Свадебное платье висело в чехле на дверце шкафа. До ЗАГСа оставалось одиннадцать часов. – Ларисы не стало в апреле, – продолжил он. – Узнал случайно от её брата. Я в свидетельстве записан отцом. Девочка жила у бабки, бабке восемьдесят, она слегла. Со мной связалась опека. Понимаешь, я не могу отказать… Это моя дочь. – Почему ты молчал два месяца? – Боялся, что ты уйдёшь. Он сидел на краю кровати, в футболке с растянутым воротом, и выглядел немного помятым...

Тридцать лет подряд она врала мужу одинаково: «Я к Люсе, на три дня». Люся и правда жила в Светлогорске и действительно её ждала, поэтому ложь получалась идеальной. Рита даже привозила от неё банку варенья, чтобы дома стояло доказательство. В этом году врать было некому. Николая похоронили в мае. Сумку она собирала открыто, при свете дня, не пряча билет в подкладку кошелька, и от этого почему-то было страшнее, чем все тридцать раз до этого. В поезде она не спала. Смотрела, как за окном светлеет, и повторяла про себя три слова, которые везла ему тридцать лет...

Она набирала его номер в 23:11. Именно в это время раньше он звонил ей. Он работал на развозке, и вечер у него всегда кончался одинаково: последняя точка, гараж, пешком до остановки. – Всё, Кать. Освободился. Она отвечала «наконец-то» и слушала, как он идёт. Шаги, ветер, чей-то смех вдалеке. Они прожили вместе три года. Расстались из-за ерунды, из-за какой-то посуды в раковине. Наговорили друг другу всякого... Скандал вырос из ничего, как пена в кастрюле. – Уходи, – сказала Катя. – И не звони мне больше...