Житейские истории

Она встретила его на сайте знакомств. Мужчина был с пронзительно синими глазами и загорелый тем самым плотным загаром, который бывает только у людей, много работающих под открытым небом, — загар южнорусских степей, который не успевает сойти за зиму. В переписке он оказался легким, остроумным, и она даже подумала, что это приятное исключение из череды скучных или пошлых сообщений. Странности начались, когда договорились о встрече. Она предложила вторую половину дня, ей так было удобно. Он согласился, но утром написал: «Буду на месте в час»...

В деревне, где тишину нарушает только лай собак да скрип колодца, жила Алевтина Петровна. Не мама — именно Алевтина Петровна, даже для собственной дочери Алёны. В её доме, большом, но вечно неухоженном, пахло усталостью. И хозяйством. Хозяйство было её крестом, знаменем и главным аргументом. Козы, куры, две коровы, свинья, огород в полгектара. Соседи давно шептались: «Да продала бы она половину, жила бы как сыр в масле». Но Алевтина Петровна лишь закатывала глаза: «Я одна, как раба на галерах. Всё на мне»...

В городе, где зима длилась девять месяцев, а остальные три — грязь и ожидание снега, вырастить гения могло только отчаяние или любовь. У Светкиной матери была любовь. Жили они в Челябинске, в хрущевке на северо-западе, где за окном вечно гудел ветер с Уральских гор. Мать работала то продавцом, то уборщицей, то кем придется, но дочку свою Светку считала не иначе как посланницей небес. Светка рано заговорила, рано прочитала «Войну и мир» (правда, в кратком изложении, но кто б проверял), и рисовала так, что соседка, тетя Валя, крестилась и говорила: «Богема растет»...

Дождь стучал по подоконнику её сорокалетней одинокой квартиры, выбивая тот же ритм, что и когда-то — по жестяной крыше дачного сарая, где она, двенадцатилетняя, пряталась в его куртке. Куртка пахла им. Не тем им, что вернулся из мест не столь отдаленных с пустым взглядом и тремором в левой руке. А тем, прежним — смесью дешевого одеколона «Саша», табака «Ява» и чего-то неуловимого, своего. Она заворачивалась в этот запах, как в кокон, когда мать на кухне, шипя, как раскаленная сковорода, выливала на отца ушаты слов: «урод», «бабник», «скотина»...

Комната пахнет нафталином и печеньем «Юбилейное». Запах детства, которое Лера до сих пор носила в себе как незаживающую царапину. Напротив, в вольтеровском кресле, укутанная в клетчатый плед, сидела её мать, Валентина Петровна. Семьдесят лет, сложенных в её лице как геологические пласты — труд, упрямство, молчаливая уверенность, что мир держится на действии, а не на словах. «…А у Светланы Михайловны, представляешь, сын из Германии приехал, — голос матери ровный, как линия горизонта на её родной равнине...

Ключ застревал, как всегда, в тугой латунной личинке. Аня с силой нажала плечом на дубовую дверь — и её впустило в запах. Не запах бедности, а аромат прочного, обжитого благополучия, от которого уже через пять минут начинало слегка подташнивать: политура, воск, «Красная Москва», тушёная говядина с картошкой. Дом крепость. Сюда она вынуждено вернулась — после третьего развода. Третий брак рухнул даже не из-за его пьянства, не из-за его тайных бутылок запрятанных в разных местах их съемной квартиры, а из-за её неусыпного контроля — того самого, что она годами впитала в родительском доме...