После было уже поздно

– Теть Наташ, а Алиса сказала, что я теперь могу звать её мамой. Тимофей прикусил губу и уставился на меня своими взрослыми, серыми, как у Влада, глазами. Он мял в руках край моей солнечно-желтой ветровки, которую я не успела повесить в прихожей. Мы сидели на кухне в квартире Влада. Пили чай с имбирным печеньем, которое испекла Алиса. Она хлопотала тут же, разливала кипяток, и на ее безымянном пальце уже красовалось простое, но тяжелое кольцо с бриллиантовой крошкой. Помолвка прошла скромно, без лишних глаз...

– Витя, а у нас Егорка, кажется, из люлек года два как вырос, – я бросила на кухонный стол узкую полоску термобумаги. Муж, только что вернувшийся из рейса, замер с кружкой чая в руке. Его затылок заметно напрягся. Типичная реакция «объекта» на внезапный допрос. Взгляд заметался по клеенке, выискивая пути отхода. – Чего ты начинаешь, Наташ? Я только с трассы, кости ломит, – он попытался включить «усталого кормильца», но голос предательски дрогнул. – Какая коляска? – Которая за сорок пять тысяч рублей, купленная вчера в «Детском мире» на Красном проспекте...

– Подумаешь, шторы! – Оксана небрежно махнула рукой, даже не повернув головы от зеркала, в котором она увлеченно разглядывала новый слой филлера в губах. – Он же ребенок, Наташ. Творческая личность, огонь исследовал. Перерастет. Я стояла в дверях гостиной, глядя на обглодавший дорогую органзу черный след. В воздухе еще висел едкий запах паленой синтетики. Мой младший, трехлетний Егорка, испуганно жался к моим коленям, прячась в складках желтого платья. Девятилетний Пашка, сын Оксаны, сидел на диване с абсолютно пустым взглядом и методично ковырял дырку в кожаной обивке...