Явуз Султан Селим

Рассвет двадцать третьего августа был мутным, молочным, словно само небо не хотело видеть того, что произойдёт на этой равнине. Туман лежал над Чалдыраном низко, по колено коням, и в этом тумане две армии стояли друг напротив друга так близко, что Селим слышал, как на том краю поля ржут чужие лошади. Он сидел в седле неподвижно. Йылдырым, чувствуя напряжение хозяина, не грыз удила, не переступал, стоял, как вкопанный, только уши ходили: вперёд, назад, вперёд. Воздух пах росой, мокрой травой и чем-то ещё, железистым, едва уловимым...

Армия вышла из Стамбула на рассвете, и город не провожал её. Не было толп на улицах, не было женщин, машущих платками с балконов, не было детей, бегущих за конницей. Стамбул молчал, как молчит человек, которому нечего сказать, потому что всё уже сказано или потому что слова бесполезны. Ставни закрыты. Лавки заперты. Только бродячие собаки трусили вдоль обочин, принюхиваясь к запаху, который несла за собой колонна: кожа, конский пот, железо, масло для ружей. Селим ехал впереди на Йылдырыме. Конь...

Свеча догорала. Воск стекал на медное блюдце, и тонкая нить дыма тянулась к потолку, свиваясь в узор, похожий на арабскую вязь. Селим сидел за столом, босые ноги на холодном мраморе, и смотрел на стопку донесений, которые накопились за неделю. Каждое начиналось одинаково: «Довожу до сведения повелителя...» И каждое заканчивалось одинаково: плохо. Токат. Двенадцать деревень отказались платить подати и прогнали сборщика камнями. На рыночной площади проповедник в красной повязке читал стихи Хатаи, и толпа повторяла за ним, раскачиваясь, как пшеница под ветром...

Ахмеда привезли первым. Селим не видел, как его взяли. Не хотел знать подробностей: сколько сипахи послали, где перехватили, сопротивлялся ли. Знал только, что приказ отдан, исполнен, и что брат находится в крепости Едикуле, в камере, из которой не выходят. Утро было тёплым, майским, с запахом цветущей акации, который тянулся из дворцовых садов и мешался с запахом кофе, стоявшего на столе. Селим не пил. Сидел за столом, перед ним лежали два листа: приказ о казни Ахмеда и приказ о казни Коркута. На каждом оставалось место для тугры...

Стамбул не встречал и не провожал. Город молчал, закрытый, как кулак, и когда колонна янычар вошла через ворота Эдирнекапы, улицы были пусты. Ставни заперты. Лавки закрыты. Только собаки сидели на перекрёстках и смотрели на проходящих солдат тем равнодушным взглядом, каким смотрят существа, пережившие не одну смену хозяев. Селим ехал впереди на чужом коне, тёмном, незнакомом жеребце, которого ему дали янычары на берегу. Конь шёл ровно, послушно, но чужой была посадка, чужой ритм, и Селим скучал по Йылдырыму с той тупой, ноющей тоской, с какой скучают по вещам, которые нельзя вернуть...

Новости пришли морем. Селим сидел на камне у обрыва, том самом камне, на котором сидел в первый день в Кафе, и смотрел на воду. Чёрное море было серым в это утро, свинцовым, тяжёлым, и волны шли к берегу лениво, как люди, которым некуда торопиться. Прошло три недели после Уграшдере. Рана на брови затянулась коркой, рёбра ещё ныли при глубоком вдохе, но тело заживало быстрее, чем гордость. Хасан Джан поднялся по тропе, и Селим услышал его шаги раньше, чем увидел: мягкие, чуть торопливые, не его обычный ритм...