Казни и смертные приговоры

Январь 1742 года. Васильевский остров в Петербурге. На деревянном помосте лежит человек с опущенной головой, шея на плахе, рядом палач. Граф Андрей Остерман. Первый министр трёх российских императоров. Человек, двадцать лет определявший внешнюю политику России. Он ждёт топора. И вот на эшафот поднимается чиновник с конвертом. Разворачивает бумагу. Начинает читать вслух. Ещё две минуты назад судьба Остермана была решена. Теперь та же судьба решилась снова, только уже в другую сторону. За одно прочтение одного документа...

Розали Ламорльер вошла в камеру утром и увидела нетронутую миску. Бульон стоял холодным с вечера. Мария-Антуанетта сидела у стены — там, где сквозь решётку иногда пробивался узкий луч со двора. Розали спросила тихо, почему она снова не ела. Ответ, который она тогда услышала, Розали помнила сорок четыре года. Я читала её показания трижды. Не ради исторических деталей. Ради одной фразы, которую трудно забыть. 2 августа 1793 года, в час ночи, карета остановилась у ворот Консьержери. Это была крепость...

В июле 1698 года Пётр I вернулся из Европы и сделал то, что не прощают даже царям: инициировал расторжение брака с законной женой, отправив её в монастырь. И вся страна промолчала. Ни боярского бунта, ни церковного проклятия, ни шепота на углах...

Руки, привыкшие к кружевным перчаткам, связаны за спиной верёвкой. Она ступила на настил медленно, без слёз. Наступила на ногу палачу Анри Сансону. Многие потом писали, что она извинилась. Но извинилась ли? И что она крикнула в последнюю секунду, когда нож гильотины уже сорвался вниз? Палач Анри Сансон, проведший за свою жизнь казни Людовика XVI, Дантона, Робеспьера и сотен других, запомнил этот момент навсегда. Потом рассказывал своему сыну: «Таких глаз я не видел больше никогда. Она не плакала...

Мать когда-то говорила: «Красота твоя, Агашка, прозрачная — как стекло венецианское, что господа в кабинетах ставят. Так и норовит кто-нибудь камень кинуть». Мать померла от лихорадки за год до того, как приказчик выбрал Агафью в обоз для Петербурга...

В камеру Консьержери пришли за Марией-Антуанеттой. Ей было тридцать семь лет, но выглядела она на шестьдесят. Волосы, которые когда-то укладывал Леонар Великий в конструкции высотой в метр, стали седыми. Их обрезали ножницами накануне казни. В восемь утра за Марией-Антуанеттой пришли. Седая, почти ослепшая от сырости в камере Консьержери, измотанная. Те самые волосы, в которые когда-то вплетали макеты кораблей и целые сады, накануне обрезали кухонными ножницами. Палачу мешали локоны, а королеве они были уже ни к чему...