Нищета после роскоши

Сын протянул мне рисунок и попросил взять его на прощание с папой. Я смотрела на четыре человечка, которые держались за руки, и не знала, что ответить пятилетнему ребенку. Мне хотелось оставить его дома. Сварить кашу, включить мультики, попросить Надежду Ивановну не говорить при нем о завтрашнем дне. Будто так можно было уберечь его от того, что уже случилось. Но он знал, что Артем умер. И теперь хотел понять, куда я собираюсь без него. Я посадила Илюшу рядом с собой. - Завтра люди придут проститься с папой...

Я уже представила, как поставлю Илюшины тапочки возле двух кроватей. А через минуту узнала, что завтра в этот дом придут покупатели. Вера Павловна остановилась передо мной. В одной руке она держала телефон, другой опиралась на трость. - Вы слышали разговор? Я кивнула. - Дом продается? Она отвела глаза. - Сын хочет, чтобы я переехала к нему. После операции мне трудно одной. Мы обсуждали продажу, но окончательно я не согласилась. Мне хотелось спросить, зачем тогда было объявление с проживанием. Зачем она показала комнату...

В объявлении было три хороших слова: работа, питание, проживание. А ниже стояло четвертое условие, которое отменяло для меня все остальные. Без маленьких детей. Я смотрела на спящего Илюшу и пыталась придумать, как начать разговор. Мне сорок восемь лет, я умею готовить, убирать, считать деньги. Последнее умение теперь почти не требовалось: считать было нечего. Но сказать, что сына у меня нет, я не могла. Он лежал на Галининой раскладушке, подложив ладонь под щеку. Мне хотелось, чтобы и днем сын чувствовал себя спокойно и не боялся, что нас снова куда-нибудь увезут...

Когда тебя выгоняют на улицу, самое страшное не холод. Самое страшное, что ребенок начинает одеваться раньше, чем ты успеваешь решить, куда идти. Илюша уже сидел на краю кровати и натягивал носок. Пятка никак не попадала на место. Он поправлял ее двумя пальцами, старательно, молча, будто собирался в детский сад. За дверью мужчина отсчитывал наши последние минуты. - Девять осталось! Не заставляй меня заходить! Я смотрела на согнутую спину сына. Пять лет. В этом возрасте положено терять варежки, требовать еще одну сказку и считать луну фонарем...

Скорбь это привилегия сытых людей. Когда у тебя на банковском счету лежит финансовая подушка безопасности, ты можешь позволить себе красивое, кинематографичное горе. Ты можешь закрыться в спальне с темными шторами, пить вино из хрустального бокала, рыдать на шелковых подушках и не отвечать на звонки. Твое горе уважают. Но когда ты просыпаешься на грязном матрасе в промерзшей коммуналке, а рядом кашляет твой голодный ребенок, у тебя нет права на скорбь. Нищета отнимает у женщины даже возможность нормально оплакать своего любимого человека...

Женщина, у которой отняли больного ребенка, перестает принадлежать к человеческому роду. В ней отмирают все социальные надстройки, правила приличия, страх перед осуждением и законами. Остается только один голый, пульсирующий, первобытный инстинкт. Инстинкт волчицы, у которой забрали детеныша. В таком состоянии женщина не чувствует боли. Она не чувствует холода в промокших ботинках. Она способна голыми руками проломить бетонную стену. Мы ехали в старенькой, пропахшей дешевым табаком машине нашего адвоката...