Комариная семейка из Петербурга

Пётр уже почти задремал, сложив крылья, но тихий шелест сеточки заставил его встрепенуться. Поликсена вернулась. От неё пахло не духами и не книжной пылью, а чем-то иным — озоном, мокрым асфальтом и странным, тревожным металлическим привкусом, который всегда оставался на её хоботке после таких ночей...

На следующий вечер Поликсене было физически плохо. После визита к старой хранительнице рукописей её мутило от избытка порядка. Ей казалось, что её собственные, хаотичные и прожорливые внутренности пытаются сложиться в десятичную систему Дьюи...

На следующий вечер Поликсена категорически отказалась лететь на окраины. — Никаких больше менеджеров с их Excel-ем, — зудела она, меряя шагами (точнее, семеня шестью лапками) пространство за плинтусом...

На следующий вечер Поликсена, всё ещё ощущая на хоботке фантомный привкус жжёного сахара и фальшивой благодати, решила, что Петру пора бы тоже приобщиться к высокому. Он всю ночь ворочался за плинтусом и бормотал, что от портовых рабочих у него тяжесть в суставах, а от менеджера — изжога...

Это случилось в один из тех промозглых осенних дней, когда Нева, кажется, вот-вот выплюнёт на гранитные набережные всю свою стылую тоску. Пётр, вечный спутник Поликсены в тот вечер был особенно невыносим...

Ночь опустилась на город плотно, как крышка рояля. Поликсена летела низко, едва не касаясь усиками мокрого от недавнего дождя асфальта. Пётр остался дома — у него разболелась старая хитиновая спина. Поликсене сегодня не хотелось офисной суеты...