Большие детки - большие бедки

Наследство получит только одна дочь. Я решила Двадцать лет я делила всё поровну между дочерьми. Одна приезжала раз в полгода за деньгами, другая меняла мне лекарства и чинила кран. В прошлом октябре я пошла к нотариусу и сделала то, что нужно было сделать давно. Когда Павел умер, мне было пятьдесят восемь. Дочери приехали на похороны, обе плакали, обе держали меня за руки. Я тогда подумала: вот оно, главное. Семья. Мы справимся. Люда осталась на неделю после поминок. Стирала шторы, варила мне бульон, ходила в аптеку за валокордином...

Полгода тишины. Ни звонка, ни сообщения. Галина считала, что дочь сама виновата, пока случайная встреча в поликлинике не перевернула всё. История о том, как гордость чуть не стоила ей семьи Телефон молчал уже сто восемьдесят три дня. Я считала. Каждое утро открывала переписку с Леной, перечитывала последнее сообщение и клала трубку обратно на тумбочку. Экраном вниз, чтобы не видеть пустой экран без уведомлений. Я не плакала. Точнее, не позволяла себе. Потому что если заплачу, значит, признаю, что виновата...

Дети решили продать мою квартиру. Я ответила Вера двадцать лет жила для детей. Варила, стирала, сидела с внуками, давала в долг без отдачи. А когда сын заявил, что пора продавать её однушку, она впервые за всю жизнь сказала то, чего от неё никто не ждал. Костя позвонил в четверг вечером. Я как раз мыла посуду после ужина, и телефон зазвенел на подоконнике, рядом с горшком алоэ. «Мам, нам надо поговорить. Серьёзно», сказал он вместо «привет». Я вытерла руки полотенцем, выключила воду. Когда сын говорит «серьёзно», обычно речь идёт о деньгах...

Конверт из газовой службы я вытащила из почтового ящика в четверг, между делом, возвращаясь из магазина с двумя пакетами. Привычка такая: проверять ящик каждый вечер, хотя обычно там только реклама да листовки. А тут плотный белый конверт с логотипом. Я даже не сразу его открыла. Поставила пакеты на кухне, разула сапоги, включила чайник. И только потом, уже с кружкой в руке, надорвала край. Цифра ударила так, будто кто-то плеснул мне холодной водой в лицо. Я перечитала трижды. Потом перевернула листок, словно там мог быть другой, правильный счёт...

Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера. Валентина Сергеевна вздрогнула, отложила книгу и потянулась к тумбочке. На экране высветилось: «Денис». Сердце ёкнуло. Не от радости. От привычки. Она уже знала, что услышит. Не «как ты, мам?», не «давно не виделись». Что-то другое. Что-то, от чего потом будет ныть под рёбрами до утра, а утром она пойдёт в банк. «Мам, привет. Слушай, тут такое дело...» Голос был мягкий, чуть виноватый. Тот самый голос, который Денис включал, когда ему что-то нужно...

Лена позвонила в четверг вечером. Голос был такой, будто она держалась из последних сил, а стоит сказать одно лишнее слово, и всё рассыплется. «Мам, можно мы с детьми у тебя поживём? Временно. Пока не разберусь с квартирой». Я тогда даже не спросила, что случилось с Игорем. По голосу поняла: всё. Конец. И ответила так, как ответила бы любая мать. «Конечно, доченька. Приезжайте». Через два часа в моей двухкомнатной квартире на Ленинградской стояли три чемодана, рюкзак с динозавром, розовый самокат и плюшевый медведь размером с Полинку...