Истории из дворянских домов

Знаете, каково это — каждый день звать собственного ребёнка чужим именем? Я так жила пять лет. И только потом узнала, чьё это имя на самом деле. Мне было двадцать лет, когда у меня родился первенец. Роды были тяжёлые, двое суток. Когда мне наконец показали сына, я заплакала и сказала акушерке: «Андрюша. Его зовут Андрюша». Так звали моего покойного батюшку. Я решила это ещё весной, когда поняла, что жду ребёнка. Муж не возражал. Он вообще редко возражал. Через восемь дней моего Андрюшу крестили. А вернулся он из церкви Георгием...

Скажите, есть ли у вас вещь, которую вы не отдали бы ни за какие деньги? У меня такая была. Шкатулка из карельской берёзы с медным замочком. Ключ от неё я восемь лет носила на шнурке под платьем, рядом с крестом. В шкатулке лежало всё, что осталось мне от мамы. Меня зовут Ольга Ветлугина. Мама, Надежда Алексеевна, умерла от чахотки, когда мне было двенадцать. Мы жили тогда в имении под Ярославлем — отец, мама и я. За неделю до смерти мама позвала меня к себе. Она уже не вставала. Велела горничной принести шкатулку и открыла её сама, долго возилась с замком слабыми пальцами...

Я хочу рассказать вам о разговоре, который длился пять минут и стоил мне тридцати лет жизни. Он случился ночью, в маменькиной спальне, при одной свече. Мне было девятнадцать. Накануне вечером Сергей Ильич Варенцов, наш сосед по имению, попросил у меня позволения поговорить с батюшкой. Я сказала «да». Я не спала полночи от счастья. А в два часа ночи в мою дверь постучала маменька. Меня зовут Анна Пестрякова. Мы жили в Калужской губернии, в небольшом имении в сто сорок душ, заложенном ещё при дедушке...

Вы когда-нибудь видели, как ваша мать кланяется чужому человеку в пояс? Я видела. Мне было восемнадцать лет, и я до сих пор помню, как скрипнули половицы, когда она нагнулась. Это было в доме генеральши Будриной, в большой зале с жёлтыми штофными обоями. Генеральша сидела в кресле у окна, а мы с матушкой стояли у двери. Сесть нам не предложили. Мы пришли просить. А просителям в этом доме стул не полагался. Меня зовут Вера Кремнёва. Мой отец, капитан Иван Кремнёв, служил на Кавказской линии и умер там от лихорадки, когда мне было пятнадцать, а брату Мише — семь...

Накануне свадьбы меня позвали в кабинет будущей свекрови. Не в гостиную, где меня до этого принимали за чаем, а в кабинет — с тяжёлыми шторами, с бюро орехового дерева, с портретом покойного генерала над камином. Ирина Павловна Ладомирская сидела за бюро очень прямо. Перед ней лежал лист бумаги, исписанный её крупным, твёрдым почерком. «Садитесь, Ксения Андреевна. Нам надо договориться о главном». Я села. Мне было девятнадцать лет, и я была уверена, что главное уже случилось: её сын, Николай Аркадьевич, сделал мне предложение, и она его не запретила...

Дуняша прибежала в спальню барыни в третьем часу ночи, босая, в одной рубахе, со свечой, которая плясала у неё в руке. Губы у неё тряслись. «Ирина Павловна, матушка, опять. Опять качается. Я мимо шла, воды вам несла, — а там скрип, тихонько так, раз-два, раз-два. И будто кто-то напевает». Ирина Павловна села в постели. Муж, Алексей Дмитриевич, спал и не проснулся. Детская была в конце коридора, заперта на ключ, и ключ от неё был только у свекрови. Детскую приготовили четыре года назад, к свадьбе...