Долгий счёт

Мама рассказала мне об этой машине случайно. Мы разбирали антресоли — она искала зимние сапоги, я тащила вниз коробки, которые не открывались, наверное, с восемьдесят пятого года. В одной лежали документы. Техпаспорт на «Волгу» ГАЗ-21, 1963 года выпуска, и в графе «владелец» фамилия, которую я раньше не слышала. Не папина. Не дедушкина. Чужая. Мама взяла листок, посмотрела и сказала: «А, это Михаила Семёновича». И пошла за сапогами. Я осталась стоять с документом в руках. Михаил Семёнович Ветров...

Год прошёл. В июле ровно год, как деда не стало. Я приехала на дачу разобрать его гараж. Бабушка сказала: «Маринушка, ты уж сама, я не пойду, мне тяжко туда». Я кивнула. Ей восемьдесят пять, и она после инсульта передвигается с палкой, и вообще гараж не её место. Гараж всегда был дедов. Там у него всё было разложено по полочкам, как у военного, — гвозди по размеру, отвёртки по длине, банки с гайками с надписями крупным почерком: «М6», «М8», «болты тракторные», «не трогать». Я открыла двойные железные ворота, и на меня дохнуло запахом машинного масла, пыли и резины...

Платье лежало на верхней полке шкафа. Тридцать лет. Я доставала его раз в десятилетие, не чаще. Перекладывала папиросной бумагой, проверяла, не сожрала ли моль кружево на лифе. Закрывала коробку. Возвращала на место. В девяносто пятом году я надевала его на свою свадьбу. С тех пор оно лежало. И вот теперь моя Маша, внучка, прибежала ко мне в феврале. С глазами, в которых стоял тот самый огонь, какой я помнила у себя в зеркале весной девяносто пятого. «Бабуль, а можно посмотреть твоё платье. Просто посмотреть», — сказала она, и я знала, чем заканчивается это «просто посмотреть»...

Маяк стоял на мысе Светлом, на восточном берегу. Бухту закрыли для судов в семьдесят четвёртом, после того как затонул сухогруз. Сказали — мели сместились, фарватер заиграл, ходить нельзя. С тех пор корабли обходили мыс по большой дуге, километрах в восемнадцати мористее, а маяк погасили. Так мне рассказывали в посёлке. Но когда я приехала к деду, я увидела свет. Свет был слабый, неровный, как будто его там гасили и снова зажигали. Я стояла на крыльце и смотрела в сторону моря. Дед вышел следом, в старой байковой рубашке, с полотенцем на плече...

Лёша исчез в октябре две тысячи двенадцатого года. В понедельник. Я помню, потому что утром он поцеловал меня в висок, как всегда, и сказал: «Вечером поговорим». Вечером его не было. Вечером не было и денег. Трёхсот сорока тысяч, которые мы откладывали на машину шесть лет, по частям, с каждой зарплаты. На книжке в Сбербанке. Он снял всё в полдень того же дня, в отделении на Дмитровской. Я узнала на следующее утро, когда пошла снимать на продукты. Сорок три года мне было тогда. Мы прожили вместе...

Свекрови не стало в четверг, а в понедельник нотариус протянул мне конверт. Конверт был жёлтый от времени, с моим именем. Я смотрела на почерк, написавший «Ирине Сергеевне» — и не узнавала его. Свекровь писала иначе: круглее, мельче, всегда тонкой ручкой. А это — твёрдый мужской наклон, чернила синие, чуть выгоревшие. — Тамара Петровна распорядилась передать только после её ухода, — сказал нотариус. — Сказала, если она отдаст сама — значит, не дозрела. Я сглотнула. — Она что, тридцать лет его держала? Нотариус посмотрел на конверт...