Долгий счёт

Год прошёл. В июле ровно год, как деда не стало. Я приехала на дачу разобрать его гараж. Бабушка сказала: «Маринушка, ты уж сама, я не пойду, мне тяжко туда». Я кивнула. Ей восемьдесят пять, и она после инсульта передвигается с палкой, и вообще гараж не её место. Гараж всегда был дедов. Там у него всё было разложено по полочкам, как у военного, — гвозди по размеру, отвёртки по длине, банки с гайками с надписями крупным почерком: «М6», «М8», «болты тракторные», «не трогать». Я открыла двойные железные ворота, и на меня дохнуло запахом машинного масла, пыли и резины...

Лёша исчез в октябре две тысячи двенадцатого года. В понедельник. Я помню, потому что утром он поцеловал меня в висок, как всегда, и сказал: «Вечером поговорим». Вечером его не было. Вечером не было и денег. Трёхсот сорока тысяч, которые мы откладывали на машину шесть лет, по частям, с каждой зарплаты. На книжке в Сбербанке. Он снял всё в полдень того же дня, в отделении на Дмитровской. Я узнала на следующее утро, когда пошла снимать на продукты. Сорок три года мне было тогда. Мы прожили вместе...

Свекрови не стало в четверг, а в понедельник нотариус протянул мне конверт. Конверт был жёлтый от времени, с моим именем. Я смотрела на почерк, написавший «Ирине Сергеевне» — и не узнавала его. Свекровь писала иначе: круглее, мельче, всегда тонкой ручкой. А это — твёрдый мужской наклон, чернила синие, чуть выгоревшие. — Тамара Петровна распорядилась передать только после её ухода, — сказал нотариус. — Сказала, если она отдаст сама — значит, не дозрела. Я сглотнула. — Она что, тридцать лет его держала? Нотариус посмотрел на конверт...

Дверь в квартиру была незаперта. Я толкнула. В дверях нашей комнаты стояла незнакомая женщина. В руках — мой красный чемодан с треснувшей молнией, крышка откинута. Внутри — мои вещи. Антон стоял рядом и держал стопку моих книг. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. — Пришла, — сказала она. Не мне. Ему. ··· Я работаю воспитателем. С детьми мне проще, чем со взрослыми. Дети злятся открыто, радуются в полную силу и не умеют делать вид, что всё хорошо, когда всё не хорошо. Взрослые умеют. Я умею. Антон умел...