Игра

Удар получился не столько по дереву, сколько по ложной правде. Я не знаю, как еще это объяснить. Вот есть обычная дверь — деревянная, старая, с облезлой краской, с ручкой, которую можно выломать, если очень захотеть. А есть дверь в Мнемозине. И она выглядит, как обычная, но держится не на петлях, а на страхе. На чужом детском ужасе, на моей памяти о школьных коридорах, на том голосе, что зовет меня маминым тоном из-за спины, и если ты хоть на секунду поверишь, что все это настоящее, слой тут же затянет твой разум и только посмеется над попыткой сбежать...

От автора: я до сих пор в шоке с того, что придумалось это название для одного из миров Игры. Оно такое глупое, и такое незабываемое, что рука не поднялась удалить этот бред )))) Опоздали… Какое знакомое мерзкое и сухое чувство. Выедающее внутренности понимание, что пока ты стоял, думал и боялся сделать неправильный шаг, все уже произошло. Без тебя. И теперь ты не герой, который эффектно врывается в сцену и всех спасает, а просто тот, кто не пришел вовремя. Ненавижу это чувство. Ненавижу, потому что от него хочется метаться...

Папа посмотрел на меня так, будто я сейчас предложила ему вместе дружно прыгнуть с крыши. — Лиза, — начал он очень тихо. — Ты сейчас никуда не пойдешь одна. — Я и не собираюсь одна. — Я уже шла в комнату. — У меня есть ты, твои люди, ноутбук, телефон, нервы на последнем издыхании и очень плохое предчувствие. Для старта очень даже неплохо. Он пошел за мной. Конечно. Видимо, сегодня у нас у обоих был день, когда один не доверял другому настолько же сильно, насколько нуждался. Ноутбук лежал на столе...

Я открыла дверь и первое, что подумала: как же много времени прошло, что папа постарел. Не в смысле — совсем старик. Нет. Папа все еще выглядел хорошо. Дорогая куртка, рубашка без единой складочки, часы на запястье, запах дороги, самолета, какого-то слишком взрослого мужского парфюма. Но лицо... Лицо было усталым. И очень напряженным. Как будто он не к дочери ехал, а летел на пожар. И до конца не был уверен, что его встретит не пепелище. Мы замерли. Я — на пороге. Он — в полушаге от меня. И в эти...

После моих слов отец ответил далеко не сразу. И это было гораздо хуже, чем если бы он начал кричать и ругаться. Хуже мата. Хуже любого “что за бред ты несешь”. Потому что, когда человек молчит так долго, ты очень четко понимаешь: он не подбирает слова. Он лихорадочно пересобирает весь мир у себя в голове, пытаясь понять, как сделать вид, что не в курсе, если ты уже попала пальцем прямо в болевую точку. Я медленно пошла дальше по улице. Не то чтобы я хотела куда-то конкретно прийти. Просто останавливаться сейчас казалось опасным...

Самое ужасное в возвращении — не то, что ты снова оказываешься в реальности. Самое ужасное — что реальность при этом ничуть не смущается. Она не мигает виновато, не делает паузу, не дает тебе хотя бы пять минут на то, чтобы сесть, обнять колени и тихо поехать крышей. Нет. Она просто продолжает существовать. Преподаватель бубнит. Одногруппницы скрипят ручками. Кто-то шепчется на задней парте. Кто-то ковыряет ноготь. Кто-то уже смотрит в телефон под столом, прикрываясь тетрадкой. И только ты одна сидишь...