Игра

А шо мне никто не сказал ни разу, что ссылки все три ведут на самую первую главу, а? Я думала, что все ок, а оказалось, что все плохо... Ладненько, тут пофиксила и в других частях исправлю ))) За дверью, конечно же, оказался не конец света. Пока что. Всего лишь Мира, Лана и Костя, которому, судя по лицу, уже успели раз двадцать сказать «не мешай», а он столько же раз сделал вид, будто вообще не понимает, о чем речь. Прекрасный ребенок. Настырный, как репейник, и примерно настолько же цепкий. С другой стороны, если бы он не был таким, вряд ли вообще выбрался бы из Мнемозины...

Наверное, в любой другой жизни я бы когда-нибудь привыкла к тому, как быстро у нас все летит в черт знает что. Но именно в этой — не судьба. Стоило Артему выдохнуть это свое тихое, испуганное: «Это он», как в дверь сразу же забарабанили сильнее. Не вежливо постучали — именно забарабанили, с тем самым ритмом, от которого сразу ясно: снаружи либо паника, либо Костя. Иногда это почти одно и то же. Удивительно шебутной ребенок, когда не боится всех и вся. Я первой отмерла. — Не входить! — рявкнула я в сторону двери и сама удивилась, насколько резко у меня это получилось...

Домой я ехала исключительно на чистом упрямстве. Бодрости не было и в помине, как и не то что второе, десятое дыхание уже закончилось. Осталось лишь тупое движение вперед. Стоило признать, что когда я стала понимать цель всего того, что делаю — мне стало легче не сдаваться. Это было неправильно — то, что я испытывала, но я не могла остановиться. Оставалось лишь надеяться, что я продержусь до конца.  На заднем сиденье машины пахло кожей и все еще валяющейся на сиденье булочкой, которую я так и не съела...

Ехали мы в полном молчании. Не то, чтобы мне нечего было сказать. Да и отец наверняка тоже не молчал бы просто так. Но мы оба четко осознавали, что слов слишком много. Одно неосторожное – и мы либо поссоримся, либо признаемся в том, о чем никто из нас не готов говорить. Поэтому в машине царила тишина. За рулем сидел Денис. Отец — на пассажирском рядом. Я сзади, у окна, в толстовке, со стаканом восхитительно горячего кофе, который папа купил мне в первой же попавшейся кофейне. На коленях лежала булочка оттуда же...

Возвращение в реальность всегда давалось мне странно, словно бы я не просыпалась, а выныривала из тяжелой глубины, но после разговора с Джеем было особенно тяжело. Я открыла глаза у себя в комнате и еще несколько секунд лежала неподвижно, будто от этого можно было оттянуть настоящее. Потолок белел над головой слишком спокойно, почти равнодушно, и от этого хотелось в него чем-нибудь кинуть. За окном брезжил ранний свет, серый, влажный, городской. Где-то далеко уже шуршали машины, кто-то хлопнул дверью подъезда, у соседей сверху что-то с грохотом упало на пол...

Времени и правда не осталось. Это ощущается тихой дрожью где-то в позвоночнике и сердцем под горлом. Как когда стоишь на краю лестницы в полной темноте и понимаешь, что под ногой уже не ступень, а пустота, просто тело еще не успело среагировать. Вот и здесь было так же. Рама дрожала, по ней ползли черные прожилки, круги на полу пульсировали неровно, будто у Игры началась аритмия, а из самой глубины архивного слоя тянуло чем-то чужим. Не старым. Не нашим. Не той болью, которой тут и без того хватало с избытком...