Деревенские Истории

После леса Ника стала чаще приходить к ним во двор. То за насосом для велосипеда, то за крючком, то спросить, не видел ли Сергей Пашку, который задолжал ей три вкладыша. Мать Сергея каждый раз находила срочные дела рядом: то бельё снимала, то лук перебирала, то спрашивала Нику, сколько сахара класть в компот, хотя компот варила двадцать лет без городских консультантов. — Вы все против меня сговорились, — сказал Сергей матери, когда Ника ушла. — Кто все? — Ты, отец, Митька, черви, коза. — Коза за себя...

— Я с ним не поеду. Лиза стояла у калитки в тонкой ветровке, с пустой корзинкой в руке и таким лицом, будто её не в лес за грибами зовут, а на допрос. На щеке — светлая прядь, вылезшая из хвоста. Ногтем она нервно сдирала наклейку с пластикового ведёрка. — А я, думаешь, мечтал? — сказал Егор, заталкивая в багажник старый плащ и термос. — У меня вообще-то были планы на субботу. — Вот и занимался бы своими планами. — Ребята, вы чего с утра как собаки? — устало бросила мама Егора, Нина Петровна, вытирая руки о фартук...

Сергей полез под ГАЗон за запиской ровно в ту минуту, когда дядя Паша крикнул с весов: — Кто там под машиной? Кот или мой будущий штраф? Под ржавым бортом пахло пылью, соляркой и прошлогодней травой. Записка лежала возле заднего колеса, прилипла к комку глины. На ней Сергей успел написать только: «Ника, после речки останься…» Дальше карандаш сломался, а ветер унёс бумажку туда, где её мог переехать весь колхоз, а найди кто её и прочитай оставил бы его с позором. По крайней мере так ему тогда казалось...

— Вы котёнка забираете или машину в канаве оставляете? Лиза обернулась так резко, что едва не выронила телефон в грязь. Связи не было, белые кеды уже стали серыми, а её маленькая городская машина сидела брюхом в размытой колее и беспомощно мигала аварийкой. На краю дороги стоял парень с ведром. Рукава клетчатой рубашки закатаны, волосы мокрые после дождя, на щеке тонкая царапина. За его спиной блестел прудик, дальше темнел лес, а возле самой воды стоял одинокий домик с синими ставнями. Как будто деревня закончилась, а этот дом остался сторожить тишину...

Тропа к речке шла через луг. Трава цеплялась за подол, в кустах шуршали птицы, где-то далеко мычала корова. Алина несла фонарик, но не включала. В сумерках всё казалось мягче: и земля, и небо, и собственные мысли. — Вы не обязаны были сегодня помогать, — сказала она. — Знаю. — Тогда почему? Матвей сорвал травинку, повертел в пальцах. — Потому что, если молчать, когда у кого-то забирают берег, потом однажды проснёшься и поймёшь, что у тебя самого внутри всё огорожено. Она улыбнулась. — Вы всегда так говорите? — Как? — Ну сначала уверенно как невзначай, а потом нежно и заботливо...

— Не ходи за мной до автобуса, Данила. Не надо. Варя стояла у калитки с маленьким чемоданом, в новом голубом платье и с таким лицом, будто уже уехала. Над грядами висел туман, петух у Сапрыкиных орал сипло. Данила держал её красный платок. Вчера она забыла его на сеновале. — Ты же сказала: поговорим завтра, — выговорил он. — Ну вот говорим. Она не смотрела на платок. Смотрела на дорогу, где после ночного дождя стояли мутные лужи. — Я с Павлом еду, — сказала Варя. — В район. Он нашёл мне место в бухгалтерии...