ЧЕРНЫЙ РУЧЕЙ.

Дорога шла вдоль ручья, но ручья не было видно. Пахло сырой зеленью и горчинкой, как от рубленой крапивы. Где-то внизу, под откосом, ворчала вода, и было непонятно, далеко она или близко. Колея была плохая. Машина шла по ней, как по стиральной доске, и каждые двадцать метров кузов вздрагивал. Ратников сидел рядом с Хомяковым и смотрел в окно. Сзади, в кузове, Кольцова придерживала ящики ладонями, а Костя сидел напротив и молчал. Ратников думал о грузе. Думал давно, с самого моста, но только сейчас у него появилось время думать спокойно, без колонны, без сирен, без очереди у переправы...

Очередь рассасывалась медленно. Впереди, на самом настиле, стоял грузовик с прицепом, и прицеп у него съехал с доски так, что правое колесо висело над водой. Снимали с прицепа груз, копошились, ругались, и всё это шло под монотонный звук. Ратников подошёл к мосту пешком и посмотрел на настил. Настил был старый, доски протёртые, и в одном месте поперёк пролёта лежал свежий пролом — доска лопнула и торчала кверху. Её забивали обратно, но плохо, и она держалась на двух гвоздях. Он вернулся к машинам...

Дорога на восток была не дорога, а одна сплошная пробка, растянутая на сто километров. Первые двадцать километров колонна шла хорошо. Хороший Асфальт, машины шли с интервалом, Ратников на подножке третьей держался за стойку и смотрел назад, на последнюю полуторку, и та была на месте, главное чтобы в их колонне никто не отстал. Потом асфальт кончился — не там, где кончается шоссе, а просто кончился, будто кто-то отрезал. Дальше шёл грунт, укатанный до твёрдости, весь в заплатах от того, что по нему уже прошли до них...

Двор был забит ещё с ночи. Четыре полуторки стояли задом к рампе, у каждой поднят борт, и возле каждой уже толпились люди, которые не были к этому приписаны и которых надо было гнать. Брезент висел на бортах, свёрнутый, и хлопал на ветру так, что разговор слышно было только вблизи. Утро было серое, с низким небом. Это было хорошо: в такую погоду не летают. — Кто старший на выезде? — Вы, — сказал человек с повязкой. — Я вас об этом не спрашивал. Я спросил, кто старший по двору. — По двору я, по выезду вы...

Подвал пах не сыростью, как он ждал, а сургучом и керосином. Улица наверху была не тихая — пустая. Это разные вещи: тишина бывает от позднего часа, а пустота от того, что все уже ушли или сидят и ждут. Ратников постоял секунду на верхней ступеньке, прислушался: ни телеги, ни шагов, ни собаки. Только за кварталом, очень далеко, стучал движок — ровно, на одной ноте, будто кто-то не мог ни завестись, ни заглохнуть. Кладовая была старая, ещё купеческой кладки: свод, побелка в разводах, на полу чугунные плиты, уложенные с уклоном к трапу в углу, чтобы вода уходила сама...

16+ Исторический роман, Великая Отечественная война, эвакуация, художественная проза Двадцать второго июня в двенадцать часов по радио объявили, что в четверть первого будет передано важное сообщение правительства. До этого играла музыка. Передавали вальс, потом что-то бодрое, и репродуктор на столбе у почты хрипел так, что слов было не разобрать, а мотив был слышен. Люди шли мимо и не останавливались. Было воскресенье, было жарко, и в такой день радио на улице — это просто еще один привычный элемент обстановки...