До 1917 года

История, где одни продают сенсацию, другие — рабочие годы, а Конституция аккуратно подмигивает словом «кроме». Утром в комментариях всегда кто-то пишет: «Ирландцы тоже были рабами — и ничего». И это звучит так, будто у истории есть кнопка «Сравнить цены». На бумаге всё выглядит чисто: Тринадцатая поправка запрещает рабство и принудительный труд — «кроме наказания за преступление», если человек «должным образом осуждён». Это не подстрочник, это буквальная конструкция, которая живёт в тексте поправки...

В чуме пахнет дымом, жиром и аккуратным учётом. На ремешке у оленя — бирка, в голове у взрослого — список: кто кому «взамен», кто кому «по праву», кто кому «положено». Людей мало, а холостых — ещё меньше, и поэтому «подходящий по возрасту» звучит почти как «подходящий по сезону». И если девушка исчезла — это не только любовь и слёзы, это ещё и дырка в хозяйстве. Родственники сердятся строго, но практично: выясняют личность похитителя и требуют компенсацию — кого-нибудь из его родственниц, без лишней поэзии...

Вы выходите из экипажа, вокруг — мокрый снег, крики извозчиков, запах дров и кофе. На вывесках — купеческие фамилии. На тротуарах — офицеры, студенты, дамы в накидках. Город кажется шумным, открытым, даже простоватым. Но через пару дней вы понимаете: у Москвы есть второй этаж — невидимый. Там решается, кто станет «человеком с именем», а кто так и останется «способным, но неизвестным». И вход туда редко выглядел как торжественная церемония. Чаще — как обычный вечер. Чай. Музыка. Несколько фраз. Пауза перед представлением...

Москва умеет подбрасывать загадки даже там, где их не просили: дверь без таблички, лестница, уходящая в полумрак, разговор, обрывающийся при появлении третьего. Стоит ветру подхватить чужое слово — и вот уже родилась версия: «это они». Про масонов так говорят особенно охотно. Слово удобное: в нём и тайна, и власть, и лёгкое обещание простого объяснения сложной истории. Но если отодвинуть театральную дымку, окажется вещь куда интереснее: не роман о «закулисье», а хроника людей, которые пытались жить правильнее, держаться вместе — и раздражали государство одним фактом своего существования...

Есть чисто московское чувство: идёшь по центру и ловишь себя на мысли, что он «собран» — будто кто-то выстроил ритм улиц, фасадов и площадей в единую логичную картину. Это не случайность и не «так исторически сложилось». Во многом это результат одной катастрофы, которая заставила город не просто восстановиться, а изменить правила: пожар 1812 года стал точкой, после которой Москва начала собираться заново — более регулярно, более управляемо и более «столично». Пожар начался вскоре после входа армии Наполеона в Москву и продолжался несколько дней в середине сентября 1812 года...

— Смотри, лезет… снова с ножницами, — прошептал кто-то у стен царского дворца, и смешок прокатился по рядам. Но никто не осмелился смеяться в полный голос. Пётр не просто шёл. Он двигался, как буря с точной целью. В руке — остро наточенные ножницы. На лице — выражение решимости, перед которым дрожали и сановники, и плотники, и епископы. Этот эпизод, возможно, не случился в точности. Но по духу — он реален. Пётр I, вернувшись из Европы, не стал начинать с указов о кораблестроении или реформе образования...