Неделя 3: Вина

Внутри меня живёт монтажёр с обсессией: он перематывает сцены моей жизни, где я должен был сказать «нет», «спасибо» или хотя бы не улыбаться, как дебил. Каждую ночь — режиссёрская версия моего позора. Кто дал ему пульт? И почему у него нет кнопки «стоп»? Есть сцены, которые повторяются не потому, что они важные, а потому что ты в них особенно жалок. Вот, например, спор с тё.....й. Не спор даже — кивательная капитуляция. Я тогда хотел сказать: «А вы уверены, что лоботомия — это не слишком радикально, Нина Петровна?» — но вместо этого сказал: «Да, интересная точка зрения». И теперь, лежа в темноте, я мысленно встаю, вытягиваюсь во весь рост — как будто у меня есть позвоночник — и наконец говорю, что думаю. Только этот мой мысленный камбэк не имеет веса, как фантомная рука, которой нет. Но она чешется. Юнг бы сказал, что это моя Тень. Но я подозреваю, что это просто мой внутренний нытик с театральными наклонностями. Он доигрывает свои сцены в кухонной психодраме, где на главную роль я не прохожу кастинг даже у самого себя. Есть у нас дома зеркало, которое врет. Оно делает вид, что ничего не знает. Но оно помнит всё. Особенно то утро, когда я собирался ответить на хамство соседа не «угу», а хотя бы «у вас собака гавкает чаще, чем вы работаете». Вместо этого я застегнул куртку, посмотрел в зеркало — и увидел себя, готового к бесконечному дню с мнимой внутренней правдой и внешним приличием. Ужас в том, что я выглядел… удобно. Удобный мужчина. Молчаливый, сглаженный, как диванная подушка, которой все пользуются, но никто не благодарит. Если верить Лакану — зеркало даёт нам иллюзию целостности. А я вижу там только компромисс: между тем, что я чувствую, и тем, что можно вслух при дочках. Внутри — желание быть резким. Снаружи — шарф, запах кофе и «да, конечно». Вот вы когда-нибудь чувствовали, как не сказанное слово физически оседает в теле? Не где-то там, в эфемерной душе, а конкретно — в желудке, в горле, в межреберном пространстве, между вздохом и «ну да, всё нормально». Я однажды не извинился перед дочкой. Она была маленькой, лет шесть. Я сорвался — не из-за неё, конечно. Из-за всего. Знаешь этот момент, когда ты несёшь в себе сорок восемь невысказанных обид, но в комнате только один человек с косичками? Да, и она становится фейерверком, на который ты срываешься, как спичка. Потом я хотел сказать: «Прости, это было не про тебя». Но наступил вечер, потом утро, потом прошло три года, и теперь она просто говорит: «Ты иногда бываешь как дед Мороз: приходишь не тогда, когда нужно, и даришь странные вещи». А Райх бы, наверное, увидел в этом зажатый телесный панцирь. Я же вижу — глупость. Молчание. И язву, имя которой — «не вовремя». Я не знаю, кто дал этому внутреннему монтажёру бессрочный контракт. Он крутит прошлое, как дешёвую мелодраму с плохой актёрской игрой и вечно заплаканными глазами. Репетирует мои фразы, которые я не сказал, потому что был вежливым. Или уставшим. Или тупо боялся, что перестанут любить. Но иногда — иногда! — он запускает сцену не чтобы я себя корил, а чтобы я наконец понял: я ведь жив, пока перематываю. Значит, могу ещё доснять. Добавить фразу, жест, взгляд, даже паузу — уже в настоящем. Переозвучить. Не себя прежнего — себя сегодняшнего. Поэтому я теперь иногда говорю "прости" не к месту, "нет" не вовремя и "да пошло оно" вообще без повода. Потому что идеального монтажа не будет. Но будет реальность — пусть и с дрожащей камерой. А вы — какую сцену крутите чаще всего? И почему именно эту, а не ту, где вы были счастливы?