Мы были лжецами

В тот момент, когда я нажала кнопку вызова и произнесла первые слова в трубку, мир, который я знала, перестал существовать. Он не взорвался. Он замер. Время сгустилось, превратилось в желе, в котором все звуки и движения стали вязкими и нереальными. Крик моей матери, яростный рык деда, вскочившего со своего трона-кресла, испуганные возгласы Жени и Миры — все это доносилось до меня как будто из-под воды. Единственное, что было реальным — это четыре пары глаз, устремленных на меня. Глаза моих «Лжецов»...

Мы шли от пляжа вверх по тропинке, и утренний мир казался оглушительно громким. Каждый крик чайки, каждый шелест листьев, каждый удар наших сердец отдавался в висках. Мы больше не были призраками, блуждающими в тумане амнезии и лжи. Мы были армией. Маленькой, измученной, состоящей из четырех человек, но армией. И мы шли на борьбу. Наш первый пункт назначения — дом моей матери. Дом Анастасии. Самый тихий, самый элегантный, самый несчастный дом на этом острове. Мы подошли к парадной двери, и я, не колеблясь, толкнула ее...

Мир? Нет. На место он не вернулся. И не вернется. Он просто лопнул. Как дешевая елочная игрушка, оставив под босыми ногами россыпь острой, блестящей дряни. Два года. Два года я, как идиотка, ползла к этому воспоминанию, продиралась сквозь мигрени и вязкую, как патока, ложь. Думала, оно — ключ, который выпустит меня. Оказалось — камера. Персональная. Идеальная тюрьма, из которой нет выхода, потому что решетки отлиты из твоего собственного голоса, говорящего «Сжечь все дотла». Стены этой камеры пахли бензином и страхом...

Маяк остался позади, как молчаливый свидетель моего прозрения. Ветер, который только что казался холодным и трезвящим, теперь ощущался как ледяное дыхание грядущей катастрофы. Я знала ответ. Почти знала. Он бился в моем сознании, как птица о стекло, еще не оформившись в четкие слова, но уже оглушая своим присутствием. Мы сожгли не дом. Мы сожгли его душу. Его историю. И эта история хранилась в одном-единственном месте на всем острове. В кабинете деда. В святая святых, куда нам, внукам, вход был заказан с тех пор, как мы научились ходить...

Старый гостевой домик стоял на отшибе, за заросшим теннисным кортом, который давно превратился в поляну одуванчиков. Когда-то, в мамином детстве, здесь останавливались гости деда. Теперь он был заброшен. И он был наш. Наше тайное королевство, наше убежище от мира взрослых с их вежливыми улыбками и холодными глазами. Дверь всегда была не заперта. Дед считал, что на его острове воровать некому. Я толкнула скрипучую дверь и вошла. Внутри пахло пылью, сухой древесиной и призраками прошлого. Солнечные...

Ночь не принесла забвения. Сон был рваным, липким, как паутина. Я проваливалась в него и тут же выныривала, словно боясь задохнуться. Каждый раз перед глазами стояли две фразы из блокнота. Одна, написанная моим собственным, но чужим, одержимым почерком: «Мы должны сжечь все дотла». И вторая, приписанная красными чернилами, как капля крови: «Прости». Кто просил прощения? Я? У кого? Или это были не мои слова? Я сидела на кровати, обхватив колени, а за окном светало. Бледная акварель зари заливала небо над Волгой...