Интонации

Вот невыдуманная история: танцплощадка цэкашного санатория на берегу Оки с мощной полу-Потёмкинской лестницей, по которой ты поднимаешься от воды, от лодочной пристани, хотя и не живёшь в санатории, а на дачах СЭВа, в трёхэтажном и трёхподъездном здании в лесу, где все квартиры суть дачи, и останавливаешься у веранды, чтобы послушать музыку, а больше, чтобы отдышаться, потому что несёшь садок с рыбой, удочки, брезентовый плащ, и тут начинается эта песня с таким сильным звуком и такими спокойными...

Наше бывшее место. Грибной косогор. Ниже Кашинка-речка, обрыв. Круглый вкопанный стол, тишина и простор, и "гитары обугленный гриф". Отчего ж не жалеть и не помнить-то уж б, что творилось тут будто вчера, как беседы велись, сколько свадеб и дружб зарождалось тут возле костра. А ещё на закате был вид от костра, вид на Ластому между берёз: вот деревня, считалось, где жить красота, вот куда бы семью перевёз...

Когда я не мог стихами, я говорил с тобой прозой. Помнил, как  по-словацки «смирение и свобода». Не обнимался с пальмой, словно с берёзой, и не мешал утром воду с двуокисью водорода. И ни одну словачку я не держал за дуру. Чушь, что «в багровый закат кровавые реки вольются»! Я лишь сказал,  что великой русскую литературу сделала Великая Октябрьская революция. Или наоборот, но и это скажет о многом...

Твой карий глаз каурой жеребицы, Под гривой пот и пена под седлом… Но вновь седлать — лишь тем верней убиться, А запрягать — всё разметать кругом. Слипалась ночь в один горячий сгусток, Тянулась жизнь, мгновеньями дробя, Но даже на короткий недоуздок Никто не смог взять, гордую, тебя...

Се -- глад и мор. Болезней и смертей Пандора невзначай спустила свору. Предупреждал же брата Прометей! Но брат Эпиметей любил Пандору. Мила, проста, приятна без затей, умом тонка, иным богиням впору...

Насупилась взглядом тёмным, кромешностью из-под век. Такой мы тебя запомним на весь двадцать первый век. С рассветом седого цвета, с закатом в ржаной окрас, и в полночь Дня конца света рождённой двенадцать раз...