Мысли вслух

Говоря о субъекте в психоанализе, мы не имеем в виду индивида, не имеем в виду субъекта cogito. Мы говорим о расщепленном субъекте, о, подчеркну, децентрированном. Такой субъект не существует в субстанциальном смысле. Он является эффектом речи, выпадает между означающими, в определенном смысле встраиваясь в структуру языка как то, что ее разрывает. Поэтому в моменты, когда мы думаем, действуем сознательно, субъект внутри нас проявляется лишь косвенно, как вторжение. Это не значит, что можно до него докопаться и пощупать. Но этот субъект обеспечивает, если угодно, островок нашей независимости от тотальности Другого. Парадокс в том, что от Другого не убежать, хотя невротики умеют скрываться как никто другой. Но субъект может быть проявлен лишь в обращении к Другому. Нет Другого, нет и субъекта. Чтобы быть, субъекту необходимо держать речь на сцене Другого. Но и это не подарит чувство подлинности, потому что речь, какой бы полной она ни была, осуществляется в структуре вымысла. Есть нечто за пределами языка. Есть Другое наслаждение. Но оно не существует само по себе, оно дополняет фаллическое, а значит нет чего-то настоящего вне речи. Корень проблемы — это несуществующие сексуальные отношения. Кажется, что еще немного, и слова найдутся. Но это не так. Разрешить вопрос о сексуальных отношениях нельзя. Но можно покрыть, на чем и строится жизнь. В жизни это приводит нас к простой идее: не существует гармонии, только движение жизни и вечная неудовлетворенность. 

Психоанализ не славится интуитивной очевидностью. Да и вообще настороженно смотрит на здравый смысл. Тем интереснее было обнаружить в 10 семинаре Лакана размышления о сомнении, тревоге, действии и уверенности: "Сомнение, со всеми усилиями, которые на него расходуются, служит одной-единственной цели — борьбе с тревогой. И средством в этой борьбе служит обман. Избежать той страшной уверенности, которую тревога в себе несет — вот на что сомнение на самом деле направлено". И далее: "Я думаю, что вы здесь меня остановите, напомнив, как сам я, в достаточно афористичных выражениях, говорил вам когда-то, что уверенность знаменует расцвет человеческой деятельности, порождается ею, что именно к действительности уверенность нас отсылает. Что ж, это действительно так, Более того — это как раз и позволяет мне решиться на утверждение, что именно у тревоги заимствует действие свою уверенность. Действовать — значит вырвать у тревоги ее уверенность. Действовать — значит осуществить перенос тревоги".

Антихрист Я присоединилась к встрече киноклуба, где мы обсудили фильм Триера «Антихрист». По следам дискуссии хочется написать пост. После выхода картины режиссёра обвиняли в женоненавистничестве. Верхний слой фильма действительно будто рисует женщину необузданной, разрушительной. И само название отсылает к противопоставлению, к диадности: Христос — Антихрист. Значок Венеры будто подсказывает: Антихрист — это женщина. Но структура фильма сложнее. Ребёнок падает из окна. Женщину событие опрокидывает в невыносимое страдание, с которым она не может справиться сама. Все внимание настолько сосредоточено на ней, что не сразу обращаешь внимание на то, что мужчина как будто не испытывает эмоций вовсе. Вместо этого, он бросает все силы на то, чтобы вытащить жену из невыносимой боли (невыносимой для кого?) Он пробует все известные ему методы в попытке вылечить её, вернуть её в норму. Он думает, что хочет понять её, но в действительности желает её объяснить. Мужчина здесь сталкивается с радикальной инаковостью женщины как Другого, с кем-то, о ком у него нет представления. Он действует в рамках фаллической логики: он вписывает инаковость женщины в свою систему, не оставляя место невозможному. Мужчина знает, что они должны отправиться в Эдем, их почти затерянный глубоко в лесу дом, потому что ответ именно там. Но вместо пасторали их встречает наполненный тревогой лес. Вороньи крики, лиса со мёртвым детёнышем, который так и не отделился от её тела. А каким ещё может быть рай? Рай — это место, где нет кастрации, мир слияния. А потому рай может быть лишь потерянным. Не стоит пытаться туда вернуться. Все эти образы мы видим мужскими глазами. Он вступает на почву Реального, которое пришёл обуздать и пометить словом. Но чем настойчивее он пытается это сделать, тем ближе к провалу. Женщина, с её Другим наслаждением, пугает его — она ведьма, Антихрист, потому что в его логике может быть только Христос и Антихрист. А потому женское загадочное наслаждение оборачивается наслаждением психотическим. Он не может принять её инаковость — и, не сумев убить её словом, убивает буквально. Все началось задолго до смерти ребенка. В Эдеме, где она была с сыном одна, она не могла отделить его от себя. "Ты нас бросил», — скажет она потом мужу. И это можно услышать буквально: ей не хватило Имени-Отца, символического разрыва. Она надевала малышу туфельки на противоположные ноги — то ли пытаясь привязать его к себе, то ли, как выразилась моя коллега, совершить увечье, которое не состоялось символически. Мальчик падает из окна, потому что это единственный возможный способ отделения. Вот почему она говорит мужу: "Ты нас бросил". В финале мужчина идёт по лесу и навстречу ему выходят женщины. Реальное снова дает о себе знать: он убил женщину, но он не может убить всех женщин, не может весь мир объять словом. А может, напротив — это триумф его фантазма: он задушил её и, выходя на опушку леса, встречает множество безликих женщин, нигде даже намёка на субъектов: все прикрыто, все наконец так, как должно быть. И тогда Триера уже можно было бы упрекнуть в мужененавистничестве. Но я не стану этого делать. Я думаю это фильм о не-встрече, где отношения продолжают не записываться, пока фантазм делает свое дело.

Куда держим путь? Психоаналитическая дорога — витиеватая, неоднозначная, всё ещё покрыта тайнами в глазах обывателей.  Когда человек решается встать на этот путь, путь личного анализа, он, осознанно или нет, надеется найти правильный ответ. Иногда это желание избавиться от страдания, улучшить качество жизни, решить невыносимую задачу. Но внутри почти всегда живёт надежда: что аналитик уже держит ответ в кармане и в нужный момент преподнесёт его. И можно будет наконец приоткрыть завесу тайны и зажить счастливо. Что любопытно: правильного ответа не то чтобы нет, но он формируется в процессе анализа. Поэтому в начале пути невозможно сказать, куда мы придём. Это понимание порой обезоруживает. Отчаянная надежда найти своё призвание может обернуться открытием, что никакого призвания не существует — есть лишь выбор, совершаемый в моменте. Мы склонны воображать, будто психоанализ обернется революцией: мы сменим работу, найдём любовь, прыгнем с парашютом, уедем жить во Вьетнам. Такое действительно может случиться. А может — не измениться ничего... внешне. Но революция произойдёт незримо: навязанная папой работа окажется любимым делом, искомая любовь — рядом, парашют перестанет манить, а вместо него появится страсть к наблюдению за птицами. Психоанализ не выписывает рецептов счастливой жизни, но помогает ощутить вкус происходящего — и постепенно найти свой собственный рецепт.

Homo sum... Под впечатлением от просмотра Призрака в доспехах я делюсь размышлениями о душе, ни больше ни меньше. В мире будущего, где каждый оснащен кусочком синтезированной плоти, а кто-то сотворен человеческими руками практически полностью, не могут не вставать вопросы о том, что делает человека человеком, достаточно ли сознания, а может памяти, чтобы говорить о жизни, что такое душа... Такие мысли могут увести очень далеко, туда, где никакие ответы невозможны. Первопричины увлекают, но на самом деле, не так важны. Например, мы не знаем, как и в какой момент возник язык. Но кое-что знаем о том, как он функционирует. Чтобы ответить на вопрос о человеческом, нет смысла гадать, как зародилась душа. Но как она себя проявляет, это более существенно. В психоанализе с душой ассоциирован субъект. Хотя не стоит наделять его бытием в самом тяжелом и позитивном смысле. Сосредоточимся на функциях. Так вот душа - это не просто форма тела, душа там, где есть нехватка бытия, где совершенство и завершённость терпит крах. Киборг или человек — не слишком важно, если того и другого мучает невозможность исчерпать себя в языке, заполнить пробелы и свести себя к функции. Как только киборг погружается на дно моря, чтобы ощутить "что-то другое", когда начинает поиск, тут-то и даёт о себе знать душа. Иметь душу – значит страдать от существования. Это страдание сопряжено с недостижимым стремлением к полноте. Это стремление зарождается в существах, которые есть существа смертные, не столько по факту, сколько по природе и способу существования. Сам язык, язляющийся не более чем системой различий, подсказывает нам: чтобы была жизнь, должна быть и смерть. И совсем неслучайно в Призраке в доспехах, ИИ понимает, что для того, чтобы стать духом, ему необходимо умереть.