Одиночество и надежда

— Мы уже закрываемся, — услышала я в трубке. — Пожалуйста! У меня всё заливает! Три года после развода. В свои сорок шесть лет осталась одна. И вот — сломалась стиральная машина. Часы показывали 19:47. Вода текла по белым плиткам, к двери. Как к кому-то. Сидела на табуретке и думала: «Всё течёт, всё уходит. Даже дочь. Даже жизнь». Аня уехала в Питер месяц назад. Звонит раз в неделю, на бегу. «Мам, у меня пары, давай потом». Потом не бывает. Молчание в трубке. Потом: — Минут через десять. Ждите. Положила трубку...

В горле комок. Коробка с бирюзовым кружевом стоит на полу передо мной, а я смотрю на неё уже целый час. Не двигаюсь. — «Интиссими», семьсот рублей, — шепчу вслух, и голос дрожит. — Его никто не увидит. Никогда. Я сползаю на пол — ламинат холодный, прижимаюсь спиной к шкафу. Плачу. Не всхлипываю — реву в голос, как ребёнок, потерявшийся в супермаркете. Час плачу и не могу остановиться. Большая Грузинская, дом 12, квартира 8. Москва. Одна. Семь лет. Мне пятьдесят два года, и я покупаю красивое белье, которое некому показать...

— Мама, не дави! Света говорит, ты слишком требовательная! Нам тяжело с тобой! Андрей вешает трубку. Сижу на кухне в трёхкомнатной квартире на улице Гагарина, 28 в Саратове, смотрю на телефон. Руки дрожат. Ноябрьский вечер, дождь бьёт по стеклу. На столе чай в фарфоровой чашке — той самой, что подарила бабушка тридцать лет назад. Всё идеально чисто: ни пылинки, ни крошки, ни следа жизни. Смотрю на пустой стул напротив и думаю: «Зачем всё это? Кому нужна эта чистота, если сын отказывается приезжать?» Это уже третий звонок за две недели...

— Бабуль, а почему у тебя дома так тихо? Алиса стоит у входной двери, смотрит на пустые стены. Десять лет внучке, две косички, рюкзак за спиной. — Привыкла, — отвечаю быстро. Слишком быстро. Ирина входит с чемоданами, говорит устало: — Мам, на пару месяцев. Пока развод не оформим. — Конечно, доченька. Но внутри холодеет. Семь лет живу одна в этой двушке на улице Прыгунова в Автозаводском районе, семь лет тишины после смерти Виктора. Привыкла к порядку, чистоте, пустоте. А теперь — шум, детский смех, разбросанные игрушки...

— Мам, мы нашли покупателей. Через месяц переезжаем. Ольга сидела на диване, листала телефон. Не смотрела мне в глаза. — Оля, но это моя квартира... — Была, — холодно ответила дочь. — Ты же сама оформила дарственную. Руки дрожали. В ладонях — старая чашка с отколотой эмалью. Бабушкина. Единственная память о доме детства. — Как я могла? ⋆ ⋆ ⋆ Весна 2024 года, Ярославль. Трёхкомнатная квартира на улице Свободы, 28. Шестьдесят пять квадратов, которые собирали с мужем Колей двадцать лет. Здесь родились дети...

— Помогите! Люди добрые, помогите! Я лежала на холодном бетонном полу. Колено распухло, в боку кололо. За дверями — шаги, музыка, голоса. Но никто не вышел. Никто. Зинаида Петровна, семьдесят восемь лет, вдова десять лет, бывший библиотекарь. Живу одна в однокомнатной квартире на первом этаже пятиэтажки в Алапаевске. Сын Володя переехал в Екатеринбург четыре года назад. Звонит раз в месяц: «Мама, как дела? Хорошо. Извини, работа». И всё. ⋆ ⋆ ⋆ Каждое утро я просыпалась в пустой квартире. Тишина давила на уши — казалось, слышен стук собственного сердца...