Эстетика руины заключается в трагедии смерти архитектуры, которая в конечном итоге указывает на конечность самого человеческого обитания, на смертность человека перед лицом бесконечности и бессмертности природы. (с)
3 года назад
Одна из моих любимых тем - руины. Еще с истории искусства я знаю, что многие художники, литераторы, меценаты пылали особой страстью к руинам. Однако погрузившись в эту тему подробнее, я была удивлена, от каких вершин философской мысли до типичного замкадного пейзажа распространяется их жизнь. С Возрождения, откопавшего Древний Рим и почитавшего его осколки в своих садах, до современной практики реставрации, люди запада и наши соотечественники по-разному смотрели на феномен руин. На западе отношения с руинами иллюстрируют сады, картины барокко и классицизма и мрачные разрушенные замки в пейзажах романтизма. Обширна и теоретическая часть данного явления, где представления о руинах меняются от эпохи к эпохе. Эдмунд Берк, английский публицист эпохи Просвещения, определял руины как сострадание, "узы сочувствия", связывающие отдельную личность с человеческим сообществом. Дени Дидро, французский современник Берка, видел в руинах радостное чувство свободы, а созерцание руин как интимный опыт. А помимо этого, поверженное эго: "разрушающиеся здания, построенные властителями мира, которые тешили себя глупыми надеждами на бессмертие, но от всех их построек, возведенных с таким размахом, потребовавшим таких расходов, остались лишь развалины, которые служат прибежищем самым обездоленным и несчастным людям и приносят благодаря этому больше пользы, чем тогда, когда они были роскошными дворцами". Гегель, немецкий философ началы XIX века, видит в руинах процесс разрушения старых исторических формаций и движение к новому будущему. Руины, в его представлении, постоянно заставляют людей преодолевать самих себя в интересах государства. Георг Зиммель, немецкий философ второй половины XIX века, говорит о противоборстве - то агрессия человека через возведение архитектуры, то взятие реванша природой. И это противостояние символично самому человеку - его творческому, природному, рвению и рационализму, воплощенному через точные архитектурные формы. Для Вальтера Беньямина, одного из крупных философов культуры XX века, руины не прогресс разума, а постоянный "непреодолимый распад". И лучшее, что еще может сделать человек - задокументировать этот исторический процесс, сохраняя лишь слабую надежду на спасение. В отечественной культуре отношение к руинам выражалась в спорах как правильно с ними поступать. XVIII век забросил старую Москву, отстроив себе город с нуля на Неве. В XIX веке, не без влияния романтизма и его национальных идей, встали вопросы о восстановлении и консервации. И для некоторых теоретиков восстановление означало не что иное, как разрушение. В первые годы советской власти же восстановление изначальной формы истолковывалось как подлинное народное творчество, как сохранение прошлого. Конечно же, практика мало совпадала с теоретическими изысканиями. Да и постоянная смена политического ландшафта с уничтожением старых зданий как символов предыдущего режима имела место. А некоторые руины буквально превратились в метафору страданий народа. Но в одном исследователи сходились точно: руины были документами прошлого. Некоторые из этих документов превращались в легенды, порой устрашающие. Так почти каждая заброшенная усадьба, замок, вилла приобрели своих приведений. Чаще всего, последних владельцев, снесенных ветром истории Гегеля и оставшимися в своих домах. Не ушли они и когда усадьбы их стали детскими лагерями, пугая своей подлунной прогулкой шаловливых ребят, вылезших покуролесить в королевскую ночь. Не исчезли они из домиков, вокруг которых смолк детский смех, оставшись висеть на веревке со сломанной шеей из-за несчастной любви. Не перестали ждать реставраций, чтобы коридоры вновь наполнились жизнью. Не замолкли их разговоры в темных разбитых окнах. Не отказались они от чаепитий со случайными странниками. Не перестали петь через капель, даже когда было разбито фортепиано. Не закончили свои истории, оставляя их на стенах. Кто эти "они"? Об этом помнят лишь немногие старожилы мест. А нам, приезжим, остается лишь быть ангелом Беньямина, то историком, то барочным художником - как можно точнее записать все, что сохранилось.