Раненый рыцарь

В дверь постучали и почти сразу пожилая медсестра (та самая, что навещала Джека в первый день, когда он только пришёл в себя), вошла в палату. Она положила на стул у кровати аккуратную стопку одежды: – Ваши вещи, инспектор. Они хранились у нас на складе. Мы почистили и постирали и заштопали их как смогли, но... Фрайни по очереди взяла в руки серые брюки, пиджак, жилет, белую рубашку... Всё было чистым, выстиранным, но… несмотря на старания санитарок, на ткани в области груди, вокруг зашитых аккуратными стежками дырок, проступали едва заметные тусклые, размытые коричневатые следы...

Джек проснулся так же постепенно, как и засыпал, медленно всплывая на поверхность из глубин безмятежного сна. Первым, что он ощутил, был запах – тонкий, едва уловимый, хорошо знакомый аромат духов. Его веки дрогнули и открылись. В первые секунды взгляд был затуманен сном, но потом он увидел Фрайни. Она сидела в кресле, погруженная в созерцание улицы за окном. Она была здесь. Не сон, не мираж. Она вернулась. Ощущение безграничного, почти болезненного облегчения омыло его с головы до ног. Но тут же он вспомнил другое...

Утро заглянуло в окно мягким, размытым светом, пробивающимся сквозь полупрозрачную занавеску. Фрайни приехала в больницу с рассветом и вошла в палату осторожно, на цыпочках, едва дыша. В одной руке она держала корзинку для пикника, откуда доносился аппетитный запах любимых сендвичей Джека (ветчина, сыр, маринованные огурчики с горчицей) и свежеиспечённых сконов – мистер Батлер и Дотти постарались, как всегда. Она хотела стать тем, кого Джек увидит, едва откроет глаза. Хотела увидеть, как его глаза,...

Страхи, которых Джек стыдился, выползли из тёмных уголков его сознания, теперь, когда не было рядом ее успокаивающего присутствия, чтобы их отогнать. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение, и каждое движение отзывалось тупой болью в ране. Но эта боль была лишь фоном для главной муки – щемящего чувства покинутости. Он верил её слову. Он знал, что она вернётся. Но его израненная душа, только начавшая заживать, отчаянно цеплялась за доказательства, за физические свидетельства ее реальности. А их сейчас не было...

Вечером следующего дня в палату заглянул главный врач. Он осмотрел Джека, поинтересовался его успехами и, одобрительно кивнув, повернулся к Фрайни: – Мисс Фишер, мой долг – настаивать. Очевидно, что состоянию инспектора Робинсона больше ничего не угрожает. Жар давно спал и не возвращается, инфекции в ране нет и она хорошо заживает. Теперь для выздоровления инспектора нужны лишь покой и время, чтобы восстановить силы. А вот вам, – его взгляд скользнул по её бледному, с тенями под глазами лицу, по помятому платью, – требуется полноценный отдых...

Через два дня на утреннем осмотре врач, по-видимому, оставшись довольным прогрессом Джека, объявил, постучав стетоскопом о ладонь: – Ну что же, инспектор, с сегодняшнего дня можете потихоньку вставать. Для начала – несколько шагов по палате, не больше. Не переусердствуйте. И только с помощью. Слова «с помощью», вероятно, подразумевали санитара или медсестру. Но прежде чем врач успел отворить дверь и позвать кого-то из коридора, Фрайни, читавшая у окна, отложила книгу и встала. – Я помогу. Мы справимся, – негромко сказала она...