Отношения

Я стояла у плиты, помешивая суп, когда Леша снова начал собирать вещи. В третий раз за месяц. Движения резкие, нервные — рубашки летели в сумку комом. — И уйду! — бросил он через плечо, ожидая, что я начну его останавливать. Я выключила конфорку. Вытерла руки о полотенце. Посмотрела на него — и вдруг поняла, что устала. Так устала, что даже спорить не хочется. — Уходи, — сказала я спокойно. Он замер, держа в руках свитер. — Что? — Уходи. Хоть раз поступи так, как обещаешь. Леша смотрел на меня так, будто я говорила на незнакомом языке...

Володя вертелся в постели уже третий час подряд. То вставал, шёл на кухню за водой, то снова возвращался и пробовал включить кондиционер. Пульт щёлкал вхолостую — техника молчала. — Вова, ну хватит уже, — Оля приподнялась на локте. — Всё равно не включится. — Жарища же! — он бросил пульт на тумбочку. — Двадцать пять градусов ночью! Как тут спать? Оля откинулась на подушку и закрыла глаза. Спина ныла — к вечеру боль всегда усиливалась. Ещё две недели до приёма к врачу. Ещё немного потерпеть. Утром за завтраком Володя листал телефон, не поднимая глаз...

Я собирала вещи, стараясь не шуметь. Каждый шорох казался оглушительным. Руки дрожали, когда я складывала в сумку Марины колготки и кофточку. — Мам, не хочу одеваться, — захныкала дочка, путаясь в рукавах свитера. — Мариночка, быстрее, солнышко, — прошептала я, оглядываясь на дверь. — Папа скоро вернётся. Дочка сразу замолчала. Глаза расширились, и она послушно просунула руки в рукава. Папу она побаивалась. Я это видела каждый день и от этого становилось ещё тяжелее. Сумка уже была набита до отказа...

Я приехала к матери под утро, когда близнецы ещё спали. Сумки выставила на лестничной клетке — три больших и четыре пакета. Всё, что успела собрать за три часа. Татьяна Ивановна открыла дверь в халате, взглянула на меня, потом на вещи. — Ну что, приехали? — голос без удивления, будто она всё это уже знала. Я кивнула. Горло сжало так, что говорить не могла. — Заходи, — мать отступила в сторону, — вещи пока оставь, потом занесём. Квартира пахла свежим кофе и чем-то домашним, уютным. Я прошла на кухню, опустилась на стул...

Я закрыла ноутбук и прислушалась. Катюша плакала в детской — надрывно, требовательно, как умеют только трёхлетки. Илья лежал на диване, закрыв глаза, в наушниках. Не шевелился. Я встала, подошла к нему. Постояла рядом. Он даже не открыл глаза. — Илья, — тихо позвала я. Никакой реакции. Только мерное дыхание и едва заметное покачивание головы в такт музыке, которую слышал только он. — Илья, — повторила я чуть громче. Он приоткрыл один глаз, недовольно поморщился. — Что? — Катюша плачет. — Ну и? Ты же дома...

Я смотрела на сломанную коляску и не могла поверить в происходящее. Металлические прутья торчали в разные стороны, ткань висела лоскутами. Виктор стоял посреди комнаты с молотком в руке, тяжело дышал. — Деньги отдашь. Все до копейки, — выдохнул он. — Семейным бюджетом теперь распоряжаюсь только я. Я прижала Егора к груди. Сынок заворочался, почувствовав моё напряжение. — Это для него, — прошептала я. — Для безопасности нашего ребёнка. — Тридцать тысяч за коляску? — Виктор швырнул молоток на пол...