Святое ремесло

Кому земля - священный край изгнанья, Того простор полей не веселит, Но каждый шаг, но каждый миг таит Иных миров в себе напоминанья.

На путях зелёных и земных Горько счастлив тёмной я судьбою. А стихи? Ведь ты мне шепчешь их, Тайно наклоняясь надо мною. Ты была безумием моим Или дивной мудростью моею, Так когда-то грозный серафим Говорил тоскующему змею: «Тьмы тысячелетий протекут, И ты будешь биться в клетке тесной, Прежде чем настанет Страшный Суд, Сын придёт и Дух придёт Небесный. Это выше...

В душе моей мрак грозовой и пахучий… Там вьются зарницы, как синие птицы… Горят освещённые окна… И тянутся длинны, Протяжно-певучи Во мраке волокна… О, запах цветков, доходящий до крика! Вот молния в белом излучии… И сразу всё стало светло и велико… Как ночь лучезарна! Танцуют слова, чтобы вспыхнуть попарно В влюблённом созвучии...

О, пожелтевшие листы В стенах вечерних библио́тек, Когда раздумья так чисты, А пыль пьянее, чем наркотик! Мне нынче труден мой урок. Куда от странной грёзы деться? Я отыскал сейчас цветок В процессе древнем Жиль де Реца. Изрезан сетью бледных жил, Сухой, но тайно благовонный… Его, наверно, положил Сюда какой-нибудь влюблённый. Ещё от алых женских губ Его пылали жарко щёки, Но взор очей уже был туп, И мысли холодно-жестоки. И, верно, дьявольская страсть В душе вставала, словно пенье, Что дар любви, цветок, увясть Был брошен в книге преступленья...

В этот мой благословенный вечер Собрались ко мне мои друзья, Все, которых я очеловечил, Выведя их из небытия. Гондла разговаривал с Гафизом О любви Гафиза и своей, И над ним склонялись по карнизам Головы волков и лебедей. Муза Дальних Странствий обнимала Зою, как сестру свою теперь, И лизал им ноги небывалый, Золотой и шестикрылый зверь. Мик с Луи подсели к капитанам, Чтоб послушать о морских делах, И перед любезным Дон Жуаном Фанни сладкий чувствовала страх. И по стенам начинались танцы, Двигались фигуры на холстах, Обезумели камбоджианцы На конях и боевых слонах...

В сапожном деле отличиться Пьер в годы юности сумел; Хотя он прошлого стыдится, Зато изрядно преуспел. Теперь, торговец сапогами, Завел он в парке у себя Фонтаны, гроты, пруд с мостами — Не хуже, чем у короля. И, продолжая в том же роде, Он приказал прорыть канал, Чьей ширине и многоводью Мог удивиться б кардинал. Не ограниченный запретом, Опустошить он мир готов, Чтоб стол его зимой и летом Был полон лакомых кусков. И дом его похож на чудо, В лепных узорах потолок, Из золота его посуда, Из серебра ночной горшок...