На развалинах СССР

На старой кухне пахло пригоревшим молоком и сырой шерстью. Капли дождя стекали по стеклу, оставляя мутные извилистые дорожки в свете желтого уличного фонаря. В водопроводных трубах глухо урчала вода. Павел Смирнов стоял неподвижно, не отрывая взгляда от выцветшего бланка. Знакомый с раннего детства росчерк чернильной ручки с легким наклоном вправо словно прожигал пожелтевшую бумагу. Отец всегда расписывался именно так, прижимая кончик пера к листу перед последней завитушкой. Николай Иванович Смирнов умер от второго инфаркта в жарком августе девяносто пятого...

Экран старого телевизора на кухне мерцал мутным серебром. Шел дневной выпуск новостей. Диктор в строгом костюме с широким узлом галстука поставленным голосом зачитывал хронику правительственных заседаний. Камера плавно скользнула по полированным столам из карельской березы, выхватила тяжелые микрофоны и замерла на породистом лице докладчика. Павел Николаевич Смирнов медленно опустил эмалированную кружку на край клеенки. В кружке остывал вчерашний чай со смородиновым листом. Смирнов смотрел на экран не моргая...

Тяжелый удар обрезком водопроводной трубы пришелся пожилой женщине точно в затылок. Она даже не успела вскрикнуть. Только тоненько охнула, выронила на мокрый асфальт матерчатую сумку на колесиках и осела в кучу прелых кленовых листьев. Фонарь над аркой дома номер двенадцать по улице Правды не горел уже третий месяц. А мелкий октябрьский дождь хлестал в спину, превращая старый ленинградский двор в темный каменный колодец. Через две минуты во дворе завыла сирена скорой помощи. Синие всполохи проблесковых...

В главном корпусе пахло остывшей эмульсией, горелой проводкой и мокрой бетонной пылью. Этот запах стоял здесь всегда, сколько Аркадий помнил себя на заводе. Но раньше к нему примешивался жар горячего металла, терпкий дух машинного масла марки «Индустриальное-20» и живое тепло сотен человеческих тел. Теперь цех замер. Огромный сборочный пролет на шесть сотен метров казался гулким тоннелем брошенного рудника. Конвейерная лента стояла неподвижно уже третью неделю. На подвесках сиротливо застыли неокрашенные кузова фургонов, покрытые тонкой белесой пленкой пыли...

Окна кабинета на втором этаже выходили прямо на промзону. Ветер дул со стороны сопок, прижимая к земле тяжелый, желтоватый дым заводских плавилок. Воздух в поселке всегда горчил. Медно-никелевый штейн оседал на зубах противным металлическим привкусом, от которого не спасал даже крепкий чай. Андрей Морозов вынул кипятильник из граненого стакана. Спираль зашипела, брызнув каплями на исчерканный лист промокашки. В кабинете стоял холод. Двойные деревянные рамы рассохлись еще при Брежневе. Щели между...

Острая вспышка огня в плече сменилась тупой, распирающей болью. Воронов рухнул на бок, ударившись виском о сырой угол поддона. В ушах тонко, невыносимо звенело, заглушая тяжелую поступь кованых подошв. Пахло горелым порохом и машинной гарью. «Готов капитан, Савелий Борисович?» глухой бас охранника прозвучал словно из глубокого колодца. «Посвети ему в зенки», голос Багрова был сухим, деловым, без тени дрожи. «Шевельнется: добавь в затылок. Ствол его вытри и в правую ладонь вложи. Гильзы подберите до единой, чистоту блюдите»...