(Не)эффективные менеджеры

Представьте себе человека, который написал одну из самых сложных книг XX века. Там были теоремы о неполноте, невозможные лестницы, бесконечные каноны и диалоги в духе Льюиса Кэрролла. Книгу разбирали на цитаты программисты, математики, музыканты и те, кто просто хотел понять, что такое сознание. Книгу звали «Гёдель, Эшер, Бах». И вот этот человек — Дуглас Хофштадтер — в какой-то момент берёт и садится переводить «Евгения Онегина» на английский язык. Не для того, чтобы заработать. Не для диссертации...

Человек это существо, которое живёт, зная о своей смертности, и эта двойственность сопровождает его на протяжении всего пути. Рано или поздно перед каждым встаёт выбор, который невозможно отложить и невозможно обойти: ради чего стоит умереть и ради чего хочется жить. Общество потребления и эпоха бесконечного модерна предлагают свой ответ, и он до обидного прост: живи, чтобы потреблять, а умирать не стоит вовсе, потому что смерть не вписывается в логику бесконечного обновления и удовольствия. Однако...

Представьте себе человека, который должен каждый день надевать чёрную форму со знаком черепа, чьи коллеги — мастера пыток и провокаций, чей офис это сердце самого эффективного аппарата зла в мировой истории. Он высокопоставленный офицер СС, штандартенфюрер. И этот человек праведник и герой. Его имя Макс Отто фон Штирлиц, он же Всеволод Владимирович Исаев, советский разведчик. Это не парадокс, а главный секрет одного из самых пронзительных культурных мифов России и самая парадоксальная этическая модель советской культуры: добро, вынужденное жить и действовать внутри самого радикального зла...

«Тихий Дон» это роман-стихия. Его читают ради страсти, ради эпической мощи, ради «казачьей «Войны и мира». Но если отстраниться от размаха, можно разглядеть куда более универсальный и тревожный сюжет. Это не история о том, как жили. Это роман-катастрофа или даже глобальная катастрофа, история о том, как умирал целый мир. И как люди пытались в нём выжить, когда все прежние правила отменила сама реальность. Это не война. Это кораблекрушение. И "Титаник" здесь вся прежняя жизнь. Сюжет и контекст:...

Знакомо чувство, когда школьный курс литературы превращает великих писателей и поэтов в музейные экспонаты? «Пушкин — наше всё», «Маяковский — агитатор и горлан», «Есенин — певец берёз». Скучные, отполированные до блеска образы, от которых веет холодом мрамора, а не жаром живой жизни. Где их страсти, интриги, зависть, любовные драмы, смех, слёзы и грязные ботинки? Где контекст — тот самый воздух эпохи, которым они дышали? Сегодня мы говорим о книге-антидоте. О произведении, которое взрывает этот бронзовый пантеон и проводит нас за кулисы великой русской литературы 1920-х...

Когда Николай Заболоцкий входил в поэзию, он делал это как разрушитель. Его ранние стихи напоминали кривые зеркала, в которых отражался гротескный, почти абсурдный балаган нэповского быта. А уходил он из литературы уже классиком, автором прозрачных, выверенных до кристальной чистоты философских строк. Между этими двумя полюсами прошла целая жизнь, вместившая в себя и эстетический бунт, и лагерь, и мучительное возвращение к самому себе. Заболоцкого по праву можно назвать главным архитектором русского...