Продолжение жизни

Поезд обратно шёл ночью. В этот раз я взяла купе — на остаток максовых денег и на свою злость. Соседи молчали, мне хватило. В чёрном стекле ехала я сама: обветренная, с солью в волосах, с магнитиком в сумке и тетрадью, в которой одна нужная страница. Надя написала утром: "Ну что, живая?" Я ответила: "Живая. Цвет моря — как его старые джинсы. Письмо утопила. Себе оставила короткую строчку". Надя прислала пальцы вверх и, через минуту: "Короткие строчки дольше живут. Звони в январе. В январе все вдовы чуть не умирают повторно"...

Я выбрала вечер. Не закат из открытки — тот час, когда солнце уже упало, а свет ещё держится в воде, как чай в стакане. Пляж почти пустой: двое с удочками и женщина, которая собирала ракушки серьёзно, как документы. Я села вправо, где галька крупнее. Подстелила одно полотенце. Достала тетрадь. Ручка сразу испачкала палец. Синее на коже. Как печать. Ветер перелистывал пустые страницы. Я прижала ладонью. Села ровнее. И вдруг поняла, что не знаю, как начинать письмо человеку, который не сможет его прочитать...

Гостевой дом стоял во второй линии, за акацией и чужим бельём. Хозяйка, Людмила Петровна, вышла в фартуке. — Волкова? Одна, да? Ну заходите. Номер тихий, в конец коридора. Завтрак с восьми. Чайник есть, только спираль не жгите насухо. Она говорила быстро, чтобы не повисло это "одна". Я была благодарна. Номер пах стиральным порошком и морем одновременно — море лезло в щель окна, даже закрытого. Двуспальная кровать. Две подушки. Два полотенца на спинке стула. На столе — две чашки. Привычка индустрии: люди не приезжают к морю по одному, это против правил природы...

Предыдущие события: Ирина купила плацкарт до Новороссийска и неделю в Геленджике. Дети были против. Оля боится, что мама "вернётся не наша". Максим прислал деньги на такси. Наталья из кадров одолжила чемодан. На остановке Ирина чуть не развернулась, увидев чужую пару. Раньше билеты брал он. Шёл впереди и говорил: "Ир, смотри на мой затылок". Затылка больше нет. Есть табло. И отражение в стекле кассы — женщина со слишком аккуратным шарфом. Плацкарт. Вагон семь, место тридцать три. Нижняя у прохода...

Кнопку я нажала в среду, в семь утра, за утренним чаем. Не из храбрости. Из злости. Злости на саму себя — за десять месяцев кружек, за топлёное молоко, за руку, которая каждое утро ползёт на пустую половину, как собака к пустой миске. Гостевой дом "Тихий берег". Семь ночей в конце сентября. Номер на одного. Поезд до Новороссийска, плацкарт. Купе я не взяла: там тишина. А мне уже хватит тишины до конца жизни. На почту пришло письмо: "Бронирование подтверждено". Я прочитала три раза. Потом вслух: — Андрей, я купила...

Я просыпаюсь раньше будильника. Всегда. Даже сейчас, когда будить уже некого. Половина шестого. За окном ещё синяя тишина октября, только где-то во дворе скребёт метла. Я лежу на правом боку — как тридцать один год подряд — и рука сама ползёт налево. Туда, где должна быть лопатка. Тёплая. Живая. С родинкой у самого плеча. Там холодно. Простыня гладкая, почти ледяная. Подушка не смята. Я глажу её ладонью, будто можно вернуть форму плеча. Не получается. Никогда не получается. И всё равно каждое утро — эта дурацкая рука, этот дурацкий жест, от которого внутри всё обрывается заново...