Мои стихотворения

СИМОН УШАКОВ В ДОБРОМ ГОРОДИЩЕ Правее солнца, выше облаков являлся Он, задумчивый и хмурый. Иконописец Симон Ушаков всё позабыв, писал Его с натуры. А Он смотрел, не отрывая взор, как кровь на длани, проступив на плате, на весь творящийся на белом свете вздор: на тюрьмы, на страдания, на плахи. Был Симон стар. Он отошёл от дел, он богател от мельниц, от торговли. Христос в упор на Симона глядел и сомневался: «Выбрал он того ли? Неужто это годный человек? С ним мо́жно поделиться болью Божьей? Он в суете свой завершает век беспечно, беззаботно и ничтоже сумняшеся». Дрожь превращалась в плач из-за существования пустого. Кисть доводила белый в складках плат, огонь зрачков и локоны Христовы. И снова каялся избранник за вину, ладонью грязной слёзы растирая: «На этот раз тебя не обману — мукой я больше рук не замараю». март 2026г

Стихотворение (и песня тоже есть на него) "Сменятся дважды люди..." Очень, очень старое. Наверное, ему лет тридцать или даже больше. Оптимистическое. А на сегодняшний день, фантастически оптимистическое. Но на том и стоим. И сменятся дважды люди на грешнице вечной земле. И в точности, то, что будет сокрыто от нас во мгле. Надеюсь, всё будет иначе, без бедности и без нужды и без безутешного плача, без ненависти и без вражды. Как птицы умчатся годы. Нас больше не будет, увы. Забудутся наши уходы. И в объятиях синевы вновь будет шуметь листвою и радовать сердце весна. И кто-нибудь тою весною, возможно, лишится сна. И сбивчивое признанье, как в пропасть с высоких скал. Томительное ожиданье и вечер, который так мал. Разлука в плену у поэзии. Взор обрати к небесам. Родится из звёзд созвездие – любимой глаза. А любовь на земле без срока. Время судорогой пробежит. Среди всех грехов и пороков есть грех, тот, что дарует жизнь. И видно нельзя иначе, и верно всегда будет так, и вновь годовалый мальчик свой сделает первый шаг. И временем убаюкав боль, мир станет теплей. И правнуки наших внуков будут растить детей.

Я в Новомосковске. Картина печальна: крыльцо нашей кафедры снегом завалено. Может с лопатой прийти оранжевой и откопать, то что было раньше? Нас, тех, предыдущих, что здесь обитали, чтоб на крыльцо все повылетали — розовощекие, матерящиеся, ясноокие, Camel курящие. А что если там никого больше нет, лишь пыль, паутина и тусклый свет? Уйду, сохраняя призрак надежды, что всё ещё живы мы, юные, прежние. А вдруг действительно мы там, внутри? Тем более нужно скорее уйти! Ведь если чудом встретишься с ними, попробуй тем, прежним войну объясни? Как им рассказать про Зугрес и Одессу? Останься заваленным снегом, детство. Останься в неведение, юность советская, голубем в клюве с оливковой веткою.

Я — бронемашина из аустенитной стали. Я пру напролом, когда все другие устали. Крушу на пути, их не замечая, препят- -ствия, в организм пока не проникнет яд. На первый взгляд, он — совершенно невинный, неосязаемый, чрез окуляр не видный: пустая забава, желание сочинять. Только начнёшь и тебя уже не унять. От этой отравы бронемашине недужится. Аустенитная сталь превращается в лужицу. И я становлюсь улиткой, склизкой, безмозглой, липкой, медленной, слабой, мягкой, как персика зрелого мякоть: брызнет, если надавишь. В сухом остатке вода лишь... Плетётся кружево. Решётка в крошево. И жизнь ненужная в трубу так дёшево. Хороший стих — мёртвый стих. Незачем смуту в душу нести — одумывается, терминатор-трансформер — и снова живой, и снова в форме, когда изгоняет из крови яд. Это не кровь теперь — дистиллят. Усилием воли броня вырастает новая, аустенитная многосотмиллиметровая. Но бронемашина снова становится хмурой. (Смотри, пожалеешь об этом железная дура!) Просит у Музы: — Иного, мол, даром не надо, в кровь броне-коня плесни ещё капельку яда.

Залепетала, словно немотой была наказана с рожденья... Безмолвно восхищался красотой твоею я, скрывая восхищенье. Ты говорила... Выше моих сил слова услышать было. Без сомненья, когда б я знал кого просить, я б попросил: — Остановись прекрасное мгновенье! 2010г

Бархат золотой глазастых крыльев, лета улетевшего кусочек... Словно рану йодом, жёлтой пылью, пальцы мажет, вылечить нас хочет. Ну о чём грустишь ты? Непонятно. Я не вижу повода для грусти. Разве что, о лете безвозвратном и о том, что нас к себе не пустит юность в гости. Я и сам сгораю от желанья возвратить ТО лето — лето юности, любви, земного рая, поцелуев жарких до рассвета… Но возврата нет. Оно конечно, нам не склеить лета из осколков. Одевайся. Рощица за речкой хочет нам похвастать ярким шёлком. Дорогая, всё не так уж плохо. Будем стряхивать с сухих листочков иней, будем упиваться каждым вдохом и смотреть, как рвутся к лету клинья уток и гусей и прочей дичи, вечно ищущей заветный свой край света. А мне не надо даром жизни птичьей, ТЫ - моё на все сезоны лето!    2010 г.