Свекровь и невестка

Наташа не брала трубку одиннадцать дней. Я считала. Сначала думала: занята, ребёнок, работа, забыла перезвонить. Потом решила, что обиделась на что-то, хотя вспомнить повод не могла. А потом просто перестала считать дни и начала считать часы между звонками, которые оставались без ответа. Мы с Наташей созванивались почти каждый день. С тех пор, как она вышла за моего Сергея. Не свекровь и невестка в старом понимании, а скорее подруги через одно поколение. Она рассказывала мне про садик Дениски, я ей про свои огурцы, и обе смеялись, что живём похожими заботами, хотя разница у нас большая...

Телефон зазвонил в тот момент, когда я доставала из духовки пиццу. Номер был незнакомый, и я чуть не сбросила, потому что обычно в такое время звонят только мошенники да курьеры с потерянными адресами. Но что-то заставило меня ответить. Может, интуиция. А может, просто руки были в муке, и я машинально ткнула зелёную кнопку. – Полина, это Алёна Петровна. Не клади трубку, пожалуйста. Я не положила. Хотя первым порывом было именно это. Два года тишины, два года без единого слова от женщины, которая на суде сказала, что я не заслуживаю ребёнка...

Герань зацвела в четверг. Валентина Петровна заметила это утром, когда поливала. Три красных бутона проклюнулись за ночь, плотные и яркие, будто кто-то нарочно воткнул их в зелень. Она поставила лейку на подоконник и провела пальцем по краю горшка. Земля была тёплой от солнца. На кухне шипел чайник, он кипятил воду громче, чем нужно, и Валентина Петровна давно привыкла к этому звуку. Как привыкла к тишине в квартире, к пустому креслу у телевизора, к тому, что хлеб она теперь покупает самую маленькую булку...

Валентина Павловна за восемь лет ни разу не сказала мне «спасибо». Ни за борщ, ни за чистые полотенца в гостевой, ни за то, что я каждое лето возила её на дачу, хотя дорога занимала четыре часа в одну сторону. Я привыкла. Или думала, что привыкла. Муж говорил: «Мама такая, она никого не хвалит, даже меня». Дима произносил это спокойно, будто речь шла о погоде. А я каждый раз после её визитов садилась на кухне и молча пила остывший чай, потому что внутри горело обидой то место, где должно было быть признание...

Шоколадка лежала в кармане моего садового фартука уже вторую неделю. Я купила её для Мити, но отдать было некому. Алина позвонила в начале июня. Голос тихий, но твёрдый. Сказала, что мне лучше пока не приезжать. Я стояла с трубкой в руке, слушала короткие гудки и не могла подобрать ни одного слова. Мне шестьдесят два года. Я вырастила троих детей. И мне запрещают видеть собственного внука. Данил, мой средний, перезвонил через час. Мямлил что-то про «Алина устала» и «давай подождём немного». Я спросила прямо: «Даня, ты на её стороне?» Он помолчал секунд пять...

Зинаида Павловна разбудила нас в полшестого утра. Не звонком, не стуком в дверь, а радио на полную громкость. Бодрый голос диктора ворвался в нашу спальню через тонкую стену, и я подскочила на кровати так, будто под матрас подложили петарду. Слава рядом даже не шевельнулся. За пятнадцать лет брака он научился спать под мамины команды, как солдат спит под артобстрелом. «Вставайте, лежебоки! Ярмарка не ждёт!» Голос свекрови перекрыл радио. Я натянула одеяло на голову и закрыла глаза. Суббота. Июль...